А семьей – автобусные пассажиры.
Никто не будет сердиться дома,
Что ты возвратился невесть во сколько,
И не заставит жить по-другому
Или пытаться собрать осколки
И больше не странно пить без тостов,
Слушать музыку и отвыкать спорить,
Гулять по осеннему городу вдосталь
Или бесследно уехать на море.
А главное, что свернуть не хочется,
Ведь ты дорогой идешь прямою.
Свобода – это всегда одиночество,
Она достается такой ценою.
В.М.
Весь день они шлялись по парку, пили пиво и даже подрались с бомжом, но не сильно.
– У меня дома есть ром, а мои все уехали. Рванем ко мне? – Юргис подобрел после пива и драки.
– Я не могу, встретиться надо.
– А я вот легко.
– Что у тебя за встреча?
– С бабой одной пересечься.
– Так если ненадолго, встретишься и приезжай.
– Можем и подождать, – кивнул Шурик.
– Хрен ее знает, что ей надо. Ну, давайте, – Ликасу тоже не хотелось расставаться, тем более что они сейчас не часто виделись.
Шурик на днях уезжал в Каунас. До осени. Ликас почемуто понадеялся, что Женя может предложить прогуляться или что-то еще такое, поэтому оставил друзей в стороне. Женя уже ждала.
– Тебе пакет. Привет.
– От кого?
– От нашей секретарши в деканате. Там внутри записка.
– Это все?
– Да. Пока! – она пошла к метро не оборачиваясь, в своем голубом комбинезоне, на шпильках. Совершенно умопомрачительная.
– Ничего себе девица у тебя!
– Пакет какой-то сунула и все. Девица у меня другая.
– Открой.
Ликас открыл. Внутри, обернутый в тряпку, был цветок в горшке. В записке было: «Факультет закрывается до сентября. Этот цветок В. Моросу. Прошу в сентябре вернуть. Спасибо. Пыркина Е.П.»
– На черта он мне нужен… Выкинуть, что ли?
– Оставь пока. Поехали.
Пошел дождь. На трамвае они подкатили к дому Юргиса. Поднялся ветер, а дома были тюлевые занавески и желтый свет от кухонной лампы, кошка, ром в круглых стаканах и матерные шутки на полулитовском.
* * *
Утром Юргис вымыл стаканы, похозяйничал в комнатах, чтобы было чисто. В коридоре стоял пакет, забытый Ликасом. Юргис достал цветок, он был сломан. Стебелек его, травянистый и нежный, с бархатными ворсинками, торчащими по витой спирали, переломился на нижней трети и листики лоскутками опустились вниз. Юргис взял ножницы, отрезал стебель почти под корень, полил заваркой, поставил на балконе, закурил. Он представлял город детства, где гуляет вместе с Таней по черной брусчатке, показывает ей улицы, дома с чердаками, населенными нечистью, и заброшенные храмы, где живут призраки.
* * *
Лето шло. Ликас переводил статьи и книги, Шурик ловил в Немане рыбу вместе с Симонасом и Йонасом.
– Пора прощаться с каникулами? – Женя и Таня сидели на спинке скамейки в Пушкинском сквере.
– Что ты имеешь в виду?
– Да просто хотела предложить собраться компанией, потусоваться вместе.
– Мы с Юрой завтра встречаемся, если Дарьяну отпустят, можем позвать ее и Виталика. Ты только Игоря не бери, он полный му-му.
– Я с ним месяц уже не встречаюсь.
– Я тебе позвоню вечером.
Юргис обрадовался идее погулять компанией, но прогулка скомкалась из-за дождя, и все оказались у Ликаса дома.
– Держи подарок, – Юргис сунул пакет с цветком, о котором Ликас и забыл уже. И все пошли пить водку с апельсиновым соком, есть крабовые палочки из минтая и еще какую-то дрянь. Гром гремел. Лето уходило, появились Шурик с Ларой, с которой, вроде бы, расставались.
– Виталик, мне надо идти, – сказала Женя почти сразу. Я цветок заберу, отдам его секретарше, а то ты точно забудешь.
– Забирай.
Женя сунула его в сумку, и в босоножках под огромным зонтом ушла через двор, сквозь зелень, которая даже в дожде не казалась уже юной.
* * *
Коробка Мороса. Письмо Алефтины сестре в Свердловск.
«Здравствуй, милая сестра Валюша, целую вас крепко, все семейство! После смерти сыночка Валеры я совсем сдала. Не знаю, сможем ли увидеться теперь. Написала завещание на твоих детей Ниночку и Николая.
Через месяц ложусь в больницу. Доктор Егоров просто чудесный. Рассказывает про свою жену. Восхищаюсь ими.
И еще я распробовала недавно кокосовые конфеты. Очень тебе рекомендую. Если в Свердловске их нет, пришлю тебе бандеролечкой.
А еще хотела рассказать тебе новость. Витальку, Ириного внука, посадили в тюрьму. Я с самого начала поняла, что что-то с ним не то. Воспитывали его плохо, гнилая порода. Хорошо, что Ира не дожила. Убил свою непутевую мать, убил чужого ребенка! Дали 15 лет, но я бы, конечно, расстреляла.
Обнимаю тебя, дорогая сестра! Будь здорова! Твоя Аля».
* * *
Ликас уже три недели не ходил в институт и ничего не переводил. Он болел. Шурик приносил еду, Дарьяна уже давно не звонила и не появлялась. Он лежал в полузабытьи, в полубреду и ждал, что придет огромный безмолвный человек, но он не приходил. По потолку ползла большая улитка.
«Улитка рождается из точки и нарастает, нарастает, накручивается по логарифмической спирали, по формуле Фибоначчи. Улитка может расти бесконечно, каждым витком расширяя Вселенную. Павлиний хвост на настенном календаре, эти вульгарные глазья из перьев расходятся не веером, они расходятся из точки и распределены по принципу золотого сечения.
