Лепестки розы, вихри и цунами, солнечная система, знания и информация, законы развития и краха цивилизаций.
В однородном пространстве был зародыш кристалла. И это был Бог. Эта точка, откуда растут лепестки розы, это точка на верхушке панциря улитки – это Бог. Это сингулярность72. И Бог был единицей в пространстве нуля. А дальше: 1+1=2, 1+2=3, 2+3=5, 3+5=8, 5+8=13, 8+13=21…
И Бог – это расширение из единицы в бесконечность. Не было ничего, потом был Бог, потом двухмерность, где мы – подобия Бога, блуждали на плоскости, оттуда мы пришли сюда, теперь – трехмерный мир. Никакого четвертого измерения нет, но все в последовательности расширяется вместе с Богом, потому что он расширяется вместе с мерностями пространства, мерностями нас, и так до бесконечности. Но жить в трехмерности после двухмерности сложно. Как же надо постараться сейчас, чтобы потом там, где ты нынешний – просто тень себя будущего, можно было бы жить? Сколько знаний, труда, навыков и мудрости надо получить, чтобы идти в следующий виток?!
Безмолвный человек. Безмолвный человек. Один плюс один, один плюс два…»
Над ним стоял Юргис с пачкой антибиотиков.
– Пей уже, пока не сдох! Что ты бубнишь: «тройка, семерка, туз, тройка, семерка, дама!»
* * *
– Везет тебе, Варя, что ты в штате не работаешь, только и катаешься по заграницам.
Мы с Пашей пьем чай в столовой префектуры.
– Да и ты, по-моему, не перетрудился.
– На работе не перетрудился, а дома, сама знаешь, сколько забот. Варь, вот у тебя дочка еще маленькая, а у меня сын большой, и с ним одни проблемы. У тебя есть знакомый репетитор французского языка?
– Шутишь! Нет, конечно.
– И у меня нет. И никто в семье французский не знает, а сыну нужно!
– Поищи в интернете.
– Ищу…
– Кстати, Морос давал частные уроки физики, химии…
– Слушай, хватит мне про своего Мороса. Хоть метафизику он там преподавал…
Меняю тему, понимаю, что некстати начала о своем. Но перед глазами стоит трудовая книжка Мороса. Он пытался поменять работу, искал новые источники дохода, добивался получения диплома, хотел поступить в другой университет, но не сдал именно иностранный язык. Он совершенно точно пил: есть две справки из вытрезвителей. Попытки преподавать официально, устроиться в разные совершенно неожиданные места не дали никаких результатов, и он жил только переводами. В 1990-е годы бывший Союз захлестнула волна переводной литературы, она неконтролируемо хлынула из Европы и Америки и была единственным средством к существованию Ликаса Мороса.
* * *
Спустя много лет после того, как студенты получили дипломы и разошлись работать кто куда, несколько ребят из группы организовали встречу. Они увиделись впервые с тех пор: семейные и неженатые, беременные, пьющие и заматеревшие. Ликас заметил Женечку. Тоненькую, загорелую, в белых брючках. Она чуть-чуть только повзрослела, и это шло ей.
За нарочито грубым барным столом она казалась нежной еще более контрастно. И кто к кому подсел первый, Ликас даже не вспомнил бы.
– А ты диплом так и не получил?
– Нет.
– Работаешь там же?
– Да, перевожу.
– А дальше что?
– А дальше женюсь на тебе, и заживем!
– А может, я не захочу?
– Не может быть!
– Демо-версию, тест-драйв? Слабо? – Женечка хорошо уже приняла и вульгарно захохотала, запрокинув голову.
– Мне слабо? Ты шутишь?! Можем хоть сейчас в туалете вставить диск с демо-версией.
– Фу! Дурак!!!
Они замолчали. Из-за ее неожиданного вскрика заоборачивались однокурсники.
– Пойдем ко мне?
– Нет, я хочу, чтобы ты ко мне приехал. Я хочу быть хозяйкой.
– Как скажешь.
Ликасу было все равно. И он понял так, что квартира Жени сейчас пустая. Ехать пришлось всего одну остановку на метро. От «Кузнецкого моста» до «Китай-города». Она жила в самом центре.
Когда шли от метро – редкие фонарики, реклама, деревья кивали им. Старый дом с никогда не ремонтировавшимся подъездом серой скалой жил над улицей. Лыжи и велосипеды, тряпки, банки. Чье это все? Владеет этим среднее арифметическое человека общего подъезда, необъяснимого, московского, центрального.
– Ты живешь с родителями?
– Я снимаю, – Женя застеснялась на миг или засмеялась, он не понял, – это не моя квартира.
– А-а.
–Зато в центре и на свои деньги. И я ни от кого не завишу. Заходи.
Ключ ее повернулся против часовой, дверь, обитая дерматином, провалилась внутрь, бросив отсветы на ряды горизонтальных нар для банок с консервированными помидорами.
Он шагнул. «Надо же. Я был уверен, что в таких домах живут только те, кто имеет дачу на Рублевке, а тут опять грязь и бедность».
До подложки стертый паркет. Обои – их клеили сразу после революции, когда хозяин всех этих комнат был один и дом не распался на блошиный мир коммунальных комнат.
– Не бойся. Смотри, какой комод!
Комод был знатный, из тяжелого дерева, с резьбой, изжелта-черный. Ничей.
– Налево. Налево.
Хлопнула дверь без щелчка.
– Ты закрыла?
– Да.
