– Простите, я увлекся. Всё это не имеет значения. Я неполноценный мухтасиб, существо только наполовину человеческого рода. Поэтому я не способен любить как мужчина. Я хотел найти кого-то, кто мог бы понять и человека, и джинна. Я думал… – Он сильно сжимает виски ладонями.
– Дело не в этом, не только в этом, вы же понимаете… Я верю в то, что пытается сделать ваш отец. Мы не можем продолжать надеяться, что Соборность когда-нибудь оставит нас в покое и что сянь-ку разумнее других. Поэтому я собираюсь оказывать ему помощь вне зависимости от ваших чувств и желаний.
Таваддуд невольно сглатывает.
– Мне, наверное, пора уходить, – говорит Абу.
– Ш-ш-ш, – шепчет Таваддуд и целует его.
Холодный и твёрдый латунный глаз прижимается к её веку. У Абу сухие губы, а движения языка выдают неопытность. Таваддуд гладит его по щеке, щекочет шею. Он сидит неподвижно, словно статуя. Тогда она отстраняется, открывает сумку, достает бими и осторожно вплетает в волосы.
– Что ты делаешь? – спрашивает он.
– Всё не так, как обычно бывает, – со смехом отвечает она. – Если бы Кафур узнал об этом, он убил бы меня.
Таваддуд берётся за застёжку и распахивает одежду до самого живота, а потом кладёт руки Абу себе на грудь. Она шепчет Тайное Имя аль-Латифа[15] Милостивого, видит его мысленный образ, сосредотачивается на спиралях и витках, как её учили, и тотчас ощущает покалывание соединения в сети бими.
– Ты хотел добиться расположения женщины, возлежавшей и с мужчинами, и с джиннами, – шепчет она. – Ты мог убедиться, что сделка с Дворцом Сказаний Кафура обходится дешевле, чем с Кассаром Гомелецем.
– Я понимаю, что не должен был… – бормочет Абу.
Его рука, нежно и неуверенно обводящая контур её левого соска, немного дрожит. Предвкушение вызывает лёгкий озноб во всём её теле.
– Но когда я слушал истории…
– Истории хороши для вечеров, но не для ночей, а сейчас уже ночь, – перебивает она, снова целует его, привлекает ближе и расстёгивает его одежду.
– Могу ли я что-нибудь сделать для тебя?..
– Ты можешь сказать моему отцу, что я гожусь не только для этого, – шепчет она ему на ухо. – Скажи, что я хочу служить ему, как служит моя сестра.
Бими негромко гудит у неё на висках. Его руки опускаются к её животу, ласкают спину.
В атаре латунный глаз Абу сверкает, словно звезда. Исходящее от него пламя вливается в неё раскалёнными языками, возбуждает и обжигает тело. Таваддуд, словно в зеркале, видит своё лицо: округлённые губы и зажмуренные глаза. А затем растворяется в сплетении Тени, плоти и пламени.
– Что ты собираешься делать, когда всё это закончится? – спрашиваю я у «Перхонен» по нейтринной связи.
С нашей орбиты вокруг Антиопы маршрутизатор зоку выглядел парящим в космосе деревом с зеркальными листьями, диаметром около двух километров. Но внутри него царит настоящее эшеровское безумие. Узлы обработки представляют собой светящиеся голубые сфероиды размерами от воздушного шара до пылинки, и все они вращаются и двигаются, перемещаясь по взаимосвязанным спиралям. Многоугольные зеркала, отражаясь друг в друге, образуют бесконечные коридоры. Но моего отражения там нет, словно я вампир.
– Ты несправедлива. В своих царствах зоку могут делать всё, что им вздумается. Ну а насчёт другой работы, согласись, преступление – это единственный способ придать смысл нашему существованию. Кроме того, ты же настоящий самородок.
Ионные двигатели скафандра мягкими толчками приближают меня к узлу. Мне не следует торопиться: здесь достаточно много энергетических зон, где незащищённый человек может изжариться в одно мгновение. Благодаря метаматериалам скафандра непрерывный фотонный поток огибает меня. Я невидим и недостижим, призрак внутри машины, до тех пор пока выдерживает костюм.
По моей команде скафандр выбрасывает невидимые щупальца, которые обхватывают узел. Гоголы-математики «Перхонен», оставшиеся далеко позади, усердно работают, чтобы внедрить в память устройства крохотный фрагмент квантовой программы, позволяющей нам отслеживать поток информации. Нам необходимо отыскать промежутки, определить период затишья, чтобы воспользоваться квантовым мозгом маршрутизатора в своих целях…
