Возможность визуального внедрения во внутренние, приватные пространства городской культуры дает комнатное освещение. Свет в окне, обнажающий личный мирок взгляду из темноты, одновременно сообщает вселенной о бодрствующем человеческом бытии. Один из самых знаковых «внутренних» городских огоньков – «зеленая лампа», «свет» которой простирается от петербургской поэтической юности Пушкина и парижского литературного общества Д. Мережковского и З. Гиппиус. При этом из лампы с зеленым абажуром «исходят» и более холодные семантические отблески картежной игры. И нередко в темных городских окнах можно видеть яркое пламя пожара, оказывающееся на поверку отблесками заката или неоновой рекламы с соседних домов.
Особое место среди концептуальных паттернов городского фрактала в российской культуре занимают московские окна и их «негасимый свет» – об этом даже поется в песне («Московские окна» М. Матусовского и Т. Хренникова). Сакральность столичных окон заявлена прямо: в них вглядываются, затая дыхание, а сами окна хранят
При этом в российской семиосфере[157] символическая сущность окна в значительной мере связана с за-
Виртуальные окна окружают горожанина повсюду. Через окна рекламных баннеров внутрь мегаполиса врывается вызывающе иное пространство, населенное оживающими абстракциями и «типичными представителями» какой-то иной цивилизации. На каждой улице рекламные герои, словно из параллельного пространства (а на самом деле – из фрактального мира нашего коллективного бессознательного), выглядывают нам навстречу из прямоугольных рам рекламных щитов. Обычно «заоконные» жители приглашают прохожих куда-то к себе, в свой чудесный мир, где самые лучшие духи, пиво, одежда, мебель и автомобили. Но все чаще они даже вроде бы и не замечают, как мы подсматриваем за ними, и невозмутимо сами себе пьют кофе, надевают нижнее белье, кушают мороженое и лежат на мягких диванах. Длинноногие женщины гуляют по «иным» улицам, делают сумасшедшие покупки, загорают на пляжах и флиртуют на берегу неизведанного моря; брутальные мужчины несутся на горных лыжах по склонам заснеженных гор, занимаются сексом в пустынных офисах и едут в крутых автомобилях по извилистым трассам «иного» измерения.
От этих вездесущих окон не спрятаться нигде, ни в магазине, ни в метро, ни даже на Красной площади. Мы подсматриваем уже против собственной воли. Структура постиндустриального городского пространства выстраивается по законам компьютерной программы Windows, а постиндустриального человека начинают называть фиборгом (функциональным киборгом)[158], запрограммированным на несколько стандартных действий, главное из которых потребление – потребление вещей, времени, пространства и образов.
Через эти окна открываются виды не только в другие пространства – улицы, города и страны, но и в другие времена – времена года и эпохи прошлого и будущего: так собирается фрактальная мозаика локальной культуры во всей сложности ее «дробных» временных и пространственных размерностей. В морозную стужу с билборда нам улыбается девушка в открытом шелковом платье. Рядом с кафе на рекламном плакате – большая черно-белая фотография этой улицы, какой она была в начале XX века. На стене строящегося бизнес-центра возникает рекламное окно с фрактальным погружением в историю – плакат начала XX века в неорусском стиле, сюжет которого отсылает к эпохе боярской Руси. А на фоне старинного особняка с рекламной непосредственностью демонстрирует себя кибер-кукла.
Город в целом превращается в один огромный «окнариум»[159], в котором внутреннее и внешнее пространство то и дело меняется местами, а его обитатели, словно в затейливом фрактальном лабиринте, заглядывая внутрь, смотрят наружу. Это свойство большого города было тонко подмечено журналом «Новый очевидец», выходившим под слоганом «Ваш взгляд на жизнь за окном», и хозяевами лондонских отелей «Radisson Edwardians», разместившими в своей рекламе одну-единственную иллюстрацию, запечатлевшую «взгляд» на город изнутри/снаружи.
