Мистический ритуал созерцания мира с вершины горы в его десакрализованном варианте трансформировался в обозревание городского ландшафта сверху – с балконов, крыш домов и специальных смотровых площадок, которые в прошлые века располагались на естественных холмах, колокольнях (например, Ивана Великого) и куполах соборов (Св. Павла в Лондоне, Исаакиевского в Санкт-Петербурге и др.), а в XX веке переместились на телевизионные башни (Останкино, Эйфелева и др.), верхние этажи универмагов и крыши небоскребов (Башня Монпарнас в Париже, Эмпайэр Стэйт Билдинг в Нью-Йорке) и даже на вершины статуй (статуя Свободы в Нью-Йорке). Городская крыша во всех ее (пост)модернистских модификациях, как отмечает Е. В. Сальникова, культивирует вертикальную организацию города и служит «лестничной площадкой между разными этажами вселенной»[154]. Это пограничная зона рукотворного, конечного, исчисляемого и трансцендентного, бесконечного, неисчисляемого – место, где пространственная рекурсия повторяющихся паттернов городского бытия переходит в ментальную онтологию небесных сфер.
При таком обзоре городского пространства сверху осуществляется не только визуальное освоение единовременно очень большого пространства, но и символическое обладание им. Взгляд сверху – это трансцендентный взгляд Христа, искушаемого сатаной, это взгляд Наполеона, ожидающего на Поклонной горе ключей от покоренной России, взгляд властелина мира. Поэтому специальными сертификатами награждаются люди, которые пешком сумели подняться на символически значимые городские высоты (гору Витоша в Софии, Монумент Великого пожара 1666 г. в Лондоне). Так в современной культуре фиксируется метафизический и инициационный характер городской вертикали.
Культурные смыслы расположенных на большой высоте ресторанов (ресторан бывшей гостиницы «Москва», ресторан на телебашне Останкино «Седьмое небо») и летних кафе на крышах небольших зданий включают в себя дополнительные мифологические отсылки к небесному блаженству и райскому изобилию. Сходная семантика присутствует в так называемых летних садах – современных садах Семирамиды – на крышах многоэтажных пентхаузов.
В этом отношении примечателен первый московский «небоскреб», построенный в 1913 г. в Б. Гнездниковском переулке. На его большой плоской крыше в разные годы размещались каток, детский сад (символическая отсылка к безмятежным временам начала Жизни и Саду садов), сквер, кафе, смотровая площадка, летний кинотеатр (просмотр кинофильмов по существу становился секуляризованным ритуалом овладения не только миром, который внизу, «здесь и сейчас», но миром дальних стран и других времен). Так отдельно взятая крыша превратилась не просто в особый «этаж» городской культуры, но вместила в себе фрактальную копию культуры эпохи новой сакральности, новой зрелищности и новых игр и развлечений.
Многочисленные «пиксели» окон – своего рода визитная карточка любого современного города. При этом окна не только впускают внешнее (свет и образы) внутрь, в личные миры обитателей города, но и становятся каналом визуальной коммуникации, по которому внутреннее начинает принадлежать внешнему.
Так возникает постоянная рекурсивная инверсия направления взгляда в пространстве недорогих кафе. Некоторые столики придвигаются прямо к витринным окнам, и посетители вместе с тарелками и чашками, вилками и японскими палочками становятся то ли живыми манекенами, то ли элементами красочных инсталляций, на которые порой с любопытством взирают проходящие мимо «внешние наблюдатели». Кое-кто из посетителей постмодернистского общепита специально садится лицом к стеклу, потому как и сам не прочь стать участником этого нон-стоп перформанса. Для него окно, за которым туда-сюда торопливо снуют случайные прохожие, становится экраном с движущимися картинками, словно из «волшебного фонаря» конца XIX века. Одновременно этот социокультурный жест – «старушка в окошке» – представляет собой реликтовый пласт деревенской культуры, проступивший из-под бетонных плит городской цивилизации. Точно так же возникают и сценки с посетителями открытых уличных кафе, сидящими почти вперемешку с идущими мимо прохожими и наблюдающими, будто деревенские кумушки на лавочке, за обрывками происходящей рядом чужой жизни. Хотя сами они ощущают себя театралами, сидящими в первых рядах партера (см. раздел «Город по горизонтали: алгоритмы освоения городского фрактала» четвертой главы).
