Любопытный пример непосредственной геометрической фрактальности произведения искусства, возможной в современной городской культуре, продемонстрировал проект, осуществленный студентами баварского города Вайльхайм, которые в 2008 году перенесли изображение картины Кандинского «Вайльхайм-Мариенплац» (1909 г.) на каменную брусчатку той самой площади. Автор проекта, архитектор Флориан Лехнер пояснил, что он захотел «вернуть картину туда, где она была написана. Ведь Кандинский стоял именно на мостовой, когда творил»[176]. Тот факт, что картину можно было наблюдать только с высоты, поднявшись над городом (как минимум на крыши стоящих на площади домов), указывает на особое, виртуальное восприятие современным человеком городского пространства по вертикали (см. раздел «Город по вертикали: фрактальные игры смыслов» этой главы).
Но самым главным механизмом фрактального копирования произведения искусства в современной культуре становятся реклама и повседневные социокультурные практики. Произведение искусства уже не более чем красивая упаковка для объекта рекламы, вроде новогодней глянцевой бумаги, под которой спрятан то ли ценный, то ли копеечный подарок. Содержащиеся в произведении искусства референции не обязаны больше отсылать к какой-то определенной объективной характеристике рекламируемого объекта. Взамен утраченных коннотаций приходит ризомное, диссоциативное пересечение произведения искусства и социальной реальности настоящего момента. Так, если в середине XX века наиболее популярными были куинджиевская березовая роща, шишкинский сосновый бор и т. п., то в начале XXI века огромным успехом пользуются К. Моне и Г. Климт, чьи сюжеты украшают вазы, тарелки и шкатулки.
Репродукции можно увидеть в гостиницах, кафе и ресторанах эконом-класса, в вокзальных залах ожидания (например, в здании Ярославского вокзала в Москве) и в самих железнодорожных вагонах («Николаевский экспресс»), в коридорах следственного изолятора и в поликлинике. Более того, качественная репродукция перестает быть «падчерицей» творца, ее принимают в «высшем свете» массовой культуры, признавая в ней полноправного наследника неувядаемой славы оригинала. Именно поэтому все стохастические копии знаменитых полотен в залах кофейни «Шоколадница» изящно включают свою композицию «авторский» знак – логотип кофейни, например, на чашечке «Прекрасной шоколадницы» Э. Лиотара. Сегодня классическая живопись может оказаться на дверных витражах и зеркалах ванных комнат, на фарфоровых скульптурках в форме коров и птиц, на сумках и футболках, на брелках и заколках для волос, на записных книжках и пудреницах, на ковриках для компьютерной мыши и на самой мышке. И уже давно знаменитые полотна путешествуют по всему миру в виде почтовых марок и открыток, украшают этикетки винных бутылок, коробки шоколадных конфет, ярлыки колбасных изделий.
Носители становятся все более разнообразными и изощренными: картину художника можно увидеть на лотерейном билете, магнитной карточке, в заставках метеовыпуска на телеканале, на строительном заборе, на газоне, на железнодорожной насыпи и даже на торте. Поэтические строки можно прочесть на стене интернет-кафе[177] или на потолке вестибюля станции метрополитена[178].
Московский метрополитен вообще представляет в культуре особый «микс» классики и повседневности, в котором в единую «экспозицию» собраны оригиналы (например, мозаичные картины А. Дейнеки) и рекламно-иронические репродукции (например, роденовский «Мыслитель», встроенный на плакате в интерьер станции «Площадь Революции»). Фотографии пейзажей с поэтическим цитатами составляют художественный цикл под условным названием «Времена года»[179]. Трансляция этих же строк по внутреннему радио метрополитена при спусках-подъемах на эскалаторах, композиции, повторяющиеся и чередующиеся из вагона в вагон, из вестибюля в вестибюль, и сама непрерывно движущаяся толпа горожан превращают подземку в площадку для сложно структурированного во времени и пространстве фрактального перформанса, рекурсивный арт-моб, если можно его так назвать.
