— Так вот о чем идет речь. — Рэтяну остановился перед Килианом и вздернул брови, что придавало его лицу выражение трагической маски. — Речь идет об очень простой, возможно, несколько неожиданной, но фактически незначительной вещи. Барышня Франчиска уже объяснила все, что произошло. Итак, коротко! Как между мужчинами! Как только вы вошли, а особенно, когда вы сели за мой столик, я тут же обратил внимание на барышню. В этом нет ничего удивительного, поскольку барышня достойна большего, чем мое банальное внимание. Из уважения к ней и к вам я не могу себе позволить говорить о ее качествах, которые совершенно исключительны. А вы должны знать, что я известен как человек весьма скупой на похвалы, как человек скорее мрачный и подозрительный. Вот так! Вы можете спросить себя, — торопливо, порою туманно продолжал Рэтяну, словно его тревожила доброжелательность Килиана и неподвижность Франчиски, — почему я придаю такое значение столь ничтожному факту. А вот почему: после того как вы сели за мой столик, я несколько раз смотрел на барышню так, как смотрят мужчины на женщину, которая им нравится. Я знаю, что я намного старше ее, иначе бы я не выдал себя столь откровенно, не задержался бы столь долго, а ушел бы через каких-нибудь полчаса. С другой стороны, как я уже сказал, все это не имеет никакого значения… хотя мне уже пятьдесят два года, а барышне что-то около двадцати, я вовсе не лицемер и не фарисей, чтобы отвергать действительность, то есть тот факт, что мужчине моего возраста может нравиться, больше того, он может полюбить девушку, которая гораздо моложе его, которая даже годится ему в дочери, как это говорится во многих романах. В этом нет никакого извращения, извращенным и ущербными выглядят те, кто отрицает это. Наконец, я тут ничего не хочу прибавить, мы все здесь интеллигентные люди, но я хочу подчеркнуть, что не это заставляет меня извиняться перед вами, не эти предательские взгляды, которые барышня Франчиска сумела заметить, хотя и не смогла правильно понять моей реакции. Это нисколько не противоречит моему предыдущему утверждению о необыкновенных достоинствах, какими она наделена. Прошу вас, извините меня! — И Рэтяну, прижимая правую руку к груди и закрывая глаза, вновь торжественно поклонился Франчиске, которая продолжала оставаться неподвижной, напряженно вглядываясь куда-то в пространство. Килиан очень серьезно и внимательно следил за Рэтяну.
Рэтяну вновь исчез за занавеской и появился с коробкой, в которой лежал один-единственный кусок торта, и предложил его Франчиске.
— Прошу вас, не отказывайтесь! — обратился он к ней с улыбкой. — Примите в знак моей самой чистой симпатии! Прошу вас, — настаивал он, видя, что Франчиска продолжает оставаться неподвижной. — Я пойму это как доказательство того, что вы не воспримете во зло все мои слова о несколько несовместимых, действительно немного эксцентрических вещах, однако абсолютно необходимых в моем стремлении не оставить в вашей памяти хотя бы малейшего пятнышка! Прошу вас!
Франчиска вежливо улыбнулась и взяла торт. Рэтяну же смущенно принялся объяснять Килиану:
— К сожалению, все, что осталось. Перед моим выходом из дома у меня в гостях была племянница с дочкой. Девочка так любит торт, что я купил внизу, в кафе, и вот остался единственный кусок. Сам же я вообще не ем сладкого.
— Я тоже, — ответил Килиан, слегка смущенный церемонной вежливостью Рэтяну. Тот опять ушел за занавеску, чтобы принести воды.
— Господин Килиан, — крикнул он оттуда, — могу я вам предложить в качестве компенсации еще чашечку кофе? Я бы тоже выпил одну…
— С удовольствием! — отозвался Килиан. Кофе ему не хотелось, но он решил не огорчать такого вежливого хозяина.
Килиан взглянул на часы: было уже за полночь. Франчиска уселась в кресло и медленно, не говоря ни слова, ела торт. Рэтяну принес воды и кофе. Несколько минут шел тот легкий, незначительный разговор, который поддерживают люди лишь ради того, чтобы не молчать. Потом Килиан и Франчиска умолкли, давая возможность Рэтяну продолжить его речь. Тот, помедлив секунду, как бы очнулся и, тихо хлопнув в ладони, заговорил:
