Первую неделю после появления Пенеску Петрашку и его семейство не появлялось у нас. Спустя неделю или дней десять Пенеску начал ухаживать за Марией, хотя и едва заметно, но весьма явственно для нас, поскольку мы следили за ними с неослабевающим вниманием. И вот тогда-то я и ощутила то состояние всеобщего облегчения, о котором уже говорила тебе. Именно в эти дни Петрашку снова появился у нас, сначала один, потом со всей семьей. Недели через две наша жизнь вошла в обычную колею: взрослые играли в преферанс, лото, пили вино, ужинали, а мы, дети (по правде сказать, и мы, самые младшие, уже не были такими детьми), бегали по двору, приставали к доброму дедушке епископу, чтобы он рассказал нам какую-нибудь притчу, что он часто и делал; пили чай в своей комнате. Пенеску большую часть времени проводил вместе со всеми, но когда взрослые усаживались за игру, он, выждав какое-то время, приглашал Марию в парк. У них всегда для этого находились различные предлоги. И когда их высказывал с легкой иронией над собой Пенеску, они выглядели настолько джентльменскими, что их необходимо было уважать, и поэтому все только улыбались и соглашались с ними. Пенеску прогуливался с Марией, иногда читал ей из французских поэтов прошлого века, но чаще всего разговаривал с ней. Порою он загорался, его лицо и жесты приобретали особую выразительность, а я, все время на расстоянии следившая за ними, страшно завидовала счастью своей сестры, которая, по-видимому, слышала такие изумительные рассказы. Пенеску вел себя вполне естественно, как человек чувствительный, влюбленный в женщину, которая ему необходима, и все вокруг относились с уважением к тонкости его чувства, к тому, как постепенно оно нарастает, к его постоянному стремлению как-то замаскировать неожиданную идиллию, хотя эта маскировка была весьма прозрачной вуалью, необходимой и признанной всеми условностью. Но все вокруг жестоко ошибались. Все, что нам казалось естественным в поведении Пенеску, было ему совершенно несвойственно, и, как мне пришлось впоследствии убедиться, все мы в это время, успокоенные и неведающие, жили на вулкане, готовом вот-вот взорваться. Лишь гораздо позднее, когда я начала разбираться в человеческих характерах, я поняла, что Пенеску был человеком пресыщенным, как и вся буржуазная знать, и в данном случае он старался восстановить согласно наилучшим романтическим образцам классическую любовную идиллию. Обычно же в отношениях с женщинами он был грубым, нахальным и примитивным. Всю же эту игру с Марией он, конечно, затеял от скуки.
Как я уже говорила, после небольшого перерыва наша жизнь вошла в свою колею. Взрослые разговаривали, пили вино, мы, дети, играли, а Пенеску и Мария обменивались взглядами и все более горячими и продолжительными рукопожатиями. Возможно, что изредка они и целовались, хотя я убеждена, что Пенеску позволял себе это чрезвычайно редко, внушая Марии ложное чувство того, что он борется с собою. Но наша жизнь уже не была такой, как прежде! Внимательный взгляд мог бы обнаружить признаки ее распада. Я и хочу рассказать, как я осознала эту незаметную, но решительную перемену.
Жена Петрашку, женщина красивая и нежная, которая часто играла и разговаривала с нами, полюбила меня и Анишоару. (Ах, она всегда мечтала о дочерях!) И вдруг она отдалилась от нас, стала холодной, даже враждебной. Моя сестра Анишоара, девочка не очень умненькая, но с чистым сердцем, не замечала этого. Я же ощутила перемену, которая произошла с Марией (это было ее имя, но мы ее звали тетечка Мэриуца), с самых первых, едва приметных признаков и стала приглядываться к взрослым. Действительно, между ними что-то происходило.
