– Если бы у вас язва была, мы бы о ней говорили. А у вас межпозвоночная грыжа. Я не остеопат, я, как вы знаете, психотерапевт, грыжу я вам не исправлю, а вот ваш опыт сосуществования с межпозвоночной грыжей меня очень интересует. Будьте со мной откровенны, и мы справимся с никотинизмом как минимум.
– С чем?
– Как минимум с табакокурением, говорю. Поведайте, как вам она? Какие у вас отношения с ней?..
– Да ведь это очень личное!
– Андрей Андреевич, голубчик. Вы со стороны посмотрите. Вот вы к доктору пришли, он спрашивает вас: на что жалуетесь? А вы ему: это очень личное, говорите…
– Я ни на что не жалуюсь. Кто сказал, что я жалуюсь?
– Это я сказал: «на что жалуетесь?» А вы мне «это очень личное» в ответ сказали.
– Да нет же, это вы сказали, что я вам в ответ сказал, а я вам просто сказал, без всяких ответов, что это очень личное, а про то, что жалуюсь, я вообще не говорил…
– Разве? Хотите коньячку? – Он открыл дверцу шкафа. – Видите? Исцеленные дарят. А не взять – человека обидеть. «Хеннесси» или «Мартель»?
– Честно говоря, очень неожиданное предложение.
– Ну а что тут такого? Мы ж не общество анонимных алкоголиков, тут с никотинизмом у нас разборочки, а не с пьянством… если касаться конкретного нашего случая… Тем более – в нерабочее время… Предлагаю «Мартель»… Да вы не стесняйтесь, мне по медицинским показаниям после работы шестьдесят граммов надо, а не с кем. Извините, что не бокалы…
Он поставил на стол две стопки, впрочем, вполне презентабельные. Открыл бутылку, налил.
– За здоровье! – провозгласил психотерапевт Крачун.
– Как все неожиданно, – повторил Адмиралов, вдыхая аромат элитного коньяка.
Пригубили. Подержали во рту. Психотерапевт Крачун изобразил на лице удовлетворение с легким вопросительным оттенком, а в ответ ему Адмиралов изобразил удовлетворение с легким утвердительным оттенком.
– Конфетку? – поинтересовался Крачун.
Конфетка была «Красная Шапочка», как бы из их незабвенного детства, – трудно сказать, до какой степени вкус новодела отвечал оригинальному вкусу, но фантик был тот же.
– Да я и на… и на… никотинизм не жалуюсь. Ну курю и курю. Конечно, хотелось бы бросить… А тут жена… по знакомству, говорит… Место в группе… В качестве бонуса…
– Стесняться знакомств сегодня не надо. Я ж коньяк тоже не с каждым пью. И знакомству с вами искренне рад. Я ж сразу обратил внимание, как вы держитесь. Наблюдал за вами – у вас болит плечо и рука. И спина? И шея?
– Вот, кстати, я давно заметил: когда выпьешь, становится лучше.
– Этому есть объяснение. Но, поверьте, лучше вам этого не знать.
– Сейчас ноет скорее, чем болит… вот здесь… в плече… И шея… когда вот так поворачиваю… О!
– Не надо, не надо, не поворачивайте… Подождите, у меня еще яблоко есть.
Как-то у него это все по-домашнему получилось: яблоко он расчетвертинил большим, с деревянной рукоятью ножом – безупречно кухонным, на медицинский инструмент ничем не похожим. Адмиралов вяло заключил о ноже: «Туповат», когда заметил усилие, с каким психотерапевт надавливал на яблоко лезвием, дабы преодолеть сопротивление кожуры. Крачун спрятал нож обратно в ящик стола, а дольки яблока на блюдце лежали. Константин Юрьевич взял одну.
– Первое обострение было года три назад, – сказал Адмиралов, следуя примеру психотерапевта (яблоко оказалось с кислинкой). – Ну, мне боль снимают на несколько месяцев, потом – опять заново. Я терплю.
– О да, я вижу, вы очень терпеливый.
– На самом деле она у меня застарелая, хотя мне это слово и не нравится… но это только три года как меня прихватило, а так она у меня уже с юных лет есть, только не проявляла себя…
– Да я вижу, она у вас необычная, особенная.
Адмиралов насторожился:
– Как это вы видите, разрешите спросить?
– Ну если б она у вас обычная была и если б вы знали, что она обычная, то и реакции у вас были бы соответствующими. А вы знаете, что она необычная, и реакции у вас, как бы вам объяснить… В общем, для этого, для того чтобы понять, о чем я сказал, надо быть самому психотерапевтом… как минимум.
Оба приподняли стопарики, и, посчитав, что аромат уже распробован и уяснен, оба, не сговариваясь, опрокинули махом.
– Она у меня действительно необычная, – сказал Адмиралов.
Он стал рассказывать, чем необычна и какие у нее особенности. Говорил без обиды на нее, без раздражения, даже с нежностью заметной, избегая грубое определение «межпозвоночная грыжа», он ее все местоимением «она» обозначал, и никак не иначе. Крачун слушал внимательно, сочувственно, участливо, чутко, он все ждал, что Адмиралов назовет наконец заветное имя, сам должен был произнести – без подсказки, но этого не случилось пока. Пока он не настолько раскрылся. Но говорил увлеченно.
– Когда я впервые пришел к вертеброневрологу, – увлеченно говорил Адмиралов, – и показал ему томограмму, знаете, что он мне сказал? Он воскликнул: да вы что, в детстве на голове стояли?
– Почему в детстве?
– Да потому что он сразу определил, что она у меня совершеннолетняя, понимаете? А я действительно… ну не в детстве, в отрочестве… на голове много стоял. Очень много.
– Йогством увлекались?
– Типа того.
Крачун наполнил.
