Француженка по соседству полностью

И вдруг на пленке слышится другой разговор. Сначала возникают какие-то неясные, приглушенные звуки, затем такие же неясные голоса. Голос явно женский, возможно, даже их два. Впрочем, что они говорят, разобрать практически невозможно. Модан вопросительно выгибает бровь. Я едва заметно киваю. Он смотрит на регулятор громкости. Тот уже стоит на максимуме.

– Я не могу, – пытаюсь сказать я, но Модан поднимает руку, приказывая мне молчать. И мы все вчетвером слушаем разговор, который как будто доносится из другого измерения и времени. Время от времени всплывают лишь отдельные слова. Я слышу: Даррен Лукас. Я слышу: обвинение. Я слышу: цветы. Мне проще, я была участницей этого разговора. А вот Том явно блуждает в потемках. Увы, даже мне понятно: качество записи таково, что от нее никакого толка. Все мои надежды идут прахом. Пленка продолжает напрасно крутиться. Мы молча сидим. И я вновь задумываюсь над своим будущим. Вряд ли у меня получится начать все сначала. Слухи будут тянуться за мной постоянно. Господи, что же мне делать?

Спустя какое-то время запись сходит на нет, слышны лишь обрывки слов и какие-то неясные шорохи. Не знаю почему, но меня от них клонит в сон. Затем запись резко смолкает, причем с громким хрустом, как будто что-то разбило микрофон. Я отлично помню этот хруст, а также море белого кафеля, устремившееся мне навстречу. Модан театральным жестом нажимает кнопку «стоп».

– Бесполезно, – убитым голосом говорю я.

– Отнюдь, – возражает полицейский. Как ни странно, вид у него довольный. Внезапно до меня доходит, что констебль Стоун почти улыбается. – Мы слышим, как разговаривают двое, две женщины. И даже если мы не можем разобрать их слов, техники наверняка сумеют это сделать, oui? – Констебль согласно кивает, и Модан вновь поворачивается ко мне: – Браво, madame.

Madame. Я вздрагиваю. Теперь я madame, а вот Северин навсегда останется «мадемуазель, ваша соседка». Это слегка остужает мою надежду, что не все, однако, потеряно.

– Хотя должен заметить, – с явной неохотой подает голос констебль, и лицо его вновь превращается в гранитную маску, – закон запрещает делать подобные записи без согласия всех участников разговора.

– Это произошло случайно, – невозмутимо заявляет Том. – Кейт часто носит с собой диктофон, и его легко включить по чистой случайности.

Я энергично киваю в знак согласия, хотя, если честно, я пользуюсь диктофоном от силы пару раз в месяц.

– Это так? – сухо уточняет констебль Стоун и смотрит на Модана.

– Да, по чистой случайности, – говорит тот. Его глаза светятся хитрецой. Он разводит руками: – Я бы даже сказал, по счастливой. Согласитесь, ведь такое бывает, oui?

– Думаю, да, – нехотя соглашается его британский коллега, поднимаясь на ноги. Впрочем, я вижу, что в уголках его рта затаилась улыбка. – Ладно, поручим это дело нашим техникам. Ничего пока не обещаю, однако надеюсь… если мы хотя бы докажем, что она там была…

Детективы уходят. Мы с Томом провожаем их взглядами: сейчас, когда их настроение явно пошло вверх, они еще больше напоминают мне комедийную пару.

– Как ты понимаешь, это не сработает, – мягко говорит Том. Я недоуменно поворачиваюсь к нему. Его взгляд по-прежнему хмур. – Не хочу, чтобы ты тешила себя несбыточными надеждами. Даже если ее арестуют, ничего доказать они не смогут.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что это Каро. – Том вздыхает: – Она найдет себе лучшего адвоката, какого только можно купить за деньги. Ее отец наверняка постарается. Чтобы отправить ее за решетку, тебе нужны материальные доказательства и ее собственное чистосердечное признание. Ничто другое не прокатит. Первого у полиции нет, и я более чем уверен, что даже после того, как полицейские техники поколдуют над пленкой, она по-прежнему станет все отрицать. Конечно, я могу ошибаться, но…

Я смотрю на него, и мысли лихорадочно вертятся в моей голове. Призналась ли Каро? Я с трудом пробираюсь сквозь руины моей памяти. Такая доза убьет слона. Выходит, она все же призналась; иное дело, есть ли эти слова на пленке? Где она стояла, говоря эти слова? И где – я? Я не помню, память об этом выскользнула в одну из трещин.

– Понятно. То есть ты считаешь, что она уйдет от наказания.

Том печально кивает. Тогда я пытаюсь сложить фрагменты мозаики сама, в надежде прийти к другому выводу. Увы, бесполезно. Несправедливость этого бесит. Мне так и хочется сорвать злость на ком-то или на чем-то. На ком? На чем?

– То есть она останется безнаказанной, я же останусь ни с чем, – убитым голосом говорю я.

– Я бы не сказал, что совсем уж ни с чем. – Том бережно берет мою руку и пристально на нее смотрит. – Я надеюсь. – Он поднимает глаза, и от его взгляда у меня перехватывает дыхание. – Мое сердце обливалось кровью при мысли, что ты здесь. Не знаю, в какие дурацкие игры я играл, почему я тянул все эти годы… И я не намерен ждать второй раз.

Я смотрю на него. Том. Мой Том. Том, каким он всегда был, и мне следовало это знать.

– Все эти годы?

– Да, все эти годы. – В уголках его рта играет улыбка.