Французская косичка полностью

– Ну вообще-то ваша с Элис старая комната гораздо больше подойдет. Там хотя бы есть нормальные кровати.

– Моя комната! Ты что, не понимаешь, насколько раздавленной я себя буду чувствовать, вернувшись в свою детскую комнату?

– В любом случае не стоит принимать поспешных решений, – осторожно произнесла Мерси. – Послушай! А может, тебе сходить к врачу, выяснить, ты на самом деле беременна или нет. Вдруг у тебя просто задержка.

– Три месяца задержки?

– Ой.

В голове пронеслись последние визиты Лили: вот Лили заскакивает за блендером, вот на прощальном ужине Дэвида. На ней была какая-то особенно свободная одежда? Но Лили всегда носит балахоны.

– Ладно, все равно надо сходить к врачу. Как ты себя чувствуешь, кстати?

– Нормально. От Дэвида что-нибудь слышно?

Мерси вспомнила, почему, собственно, позвонила.

– Ни словечка. Думала, сегодня получим письмо, но почтальон уже приходил и ничего не принес.

– Я бы не обольщалась на твоем месте.

– Ну…

– Так, обещай, что ничего не скажешь папе насчет сама-знаешь-чего, да? Подожди, пока я решу, что делать.

– Хорошо, дорогая, – согласилась Мерси. – Я знаю, ты со всем разберешься.

И они распрощались.

Сколько всего надо переварить, размышляла Мерси, – не только беременность Лили, но и катастрофическое состояние ее брака и внезапное появление… как там его?

Моррис, да.

И стыдно было признаться самой себе, что больше всего ее заботило, как бы отговорить Лили переезжать в студию.

Когда и в четверг от Дэвида не пришло вестей, Мерси отправила ему открытку из своих запасов музейных открыток – Сера. «Мы скучаем по тебе! – написала она. – Нам нужно знать, что все в порядке! Напиши, пожалуйста». Она намеренно ни словом не упомянула об их новостях, чтобы он сам поинтересовался. Кроме того, и не нашлось никаких новостей, которыми можно было бы поделиться. Положение Лили пока секрет, а о своем переезде в студию нужно сначала объявить его отцу.

И это вселяло ужас.

Мерси опустила открытку в почтовый ящик на углу по пути в студию. Сегодня она переносила обувь. На смену картонной упаковке пришла холщовая сумка, в которую поместились пара выходных туфель, пара босоножек и шлепанцы. А вот о чем Мерси не подумала заранее, так это где будет их хранить. Она оглядела комнату, по-прежнему умиротворяюще голую. Принципиально важно не добавлять никакой мебели. В итоге она затолкала все в самый глубокий ящик под кухонной стойкой. В конце концов, готовить всерьез она здесь не собирается. Можно пожертвовать одним ящиком.

Сегодня, впервые за всю неделю, Мерси подошла к столу и внимательно рассмотрела единственную картину, которая стояла, прислоненная к банке с кистями. Не набросок. Полностью законченная работа. Изображен ее собственный дом – точнее, столовая. Смутные контуры обеденного стола, размытое пятно ковра и лес тонких ножек стульев, за исключением одного – высокого детского стульчика, на котором когда-то сидели все ее дети, вот его ножки были микроскопически детально выписаны, каждый бугорок, каждая царапина, как и игрушечный заяц в комбинезоне, зайчик малышки Робби, повисший мордочкой вниз на перекладине, куда Робби его уронила.

Рядом лежала стопка открыток с уменьшенной копией этой картины. На белой полоске внизу написано имя Мерси и номер телефона студии, а дальше: «Профессиональный художник напишет портрет вашего дома».

Она же и вправду профессионал. Разве нет? Или нужно было написать «опытный художник»? Мерси довольно долго обмозговывала варианты и не была уверена, что выбрала правильный.

Она училась в «Школе Ласалля» на 26-й улице, целых полтора года, мечтала когда-нибудь стажироваться в Париже. Сейчас она и представить не могла, каким образом это могло бы осуществиться. Ее отец с любой точки зрения был человеком небогатым. Может, она думала, что получит какой-нибудь грант? Или пойдет в ученицы к знаменитому французскому художнику? Мерси припоминала лишь образ мансарды, в которой, как она нафантазировала, она могла бы жить, – наклонный потолок и узкое окно с видом на парижские крыши.

Но все же «Школа Ласалля» была очень уважаемым заведением.

Мерси планировала разложить открытки по соседним магазинам, прикрепить на досках объявлений в прачечных и рядом с кассой в «Сантехническом оборудовании Веллингтона». Но сначала надо обо всем рассказать Робину.

В пятницу пришло письмо от Дэвида. Наконец-то! Сын написал его на линованном тетрадном листке и отправил в одном из тех конвертов, которые Мерси заранее подписала и наклеила марку, – она затолкала стопку таких конвертов в карман его чемодана. «Дорогие мама и папа, – писал он, – мне тут очень нравится, но мне пришлось дополнительно заниматься математикой, и я расстроен. С любовью, Дэвид».

Она позвонила в магазин Робину и прочла письмо вслух.

– Что ж, – хмыкнул он, – полагаю, теперь парень жалеет, что недостаточно уделял внимание математике.

– Он уделял! – возмутилась Мерси. – Он не виноват, что у него нет склонности к математике!

– Угу.