И с улыбкой выпроводила его за дверь, даже помахала на прощанье.
Лоток и впрямь поместился в ванной, но впритык, и к нему еще прилагалась специальная пластиковая лопаточка, которую она положила рядом. Миску для еды и миску для воды – обе неуместно громоздкие, по ее мнению, – пришлось поставить в кухонном уголке рядом с раковиной, где их было видно из любого конца студии. Грубое нарушение ее политики «никакого хлама». Мерси расстроилась. Она уговаривала себя, что со временем привыкнет и перестанет их замечать, но от этого расстроилась еще больше.
Впрочем, Десмонд оказался гораздо менее навязчивым, чем она опасалась. Он не был ни капризным ворчуном, ни нытиком, на руки тоже не лез. Когда Мерси садилась на кушетку, он садился рядом, а не на ее колени. Сворачивался клубочком, как ракушка-наутилус, и мурчал. Ночью он спал у нее между лодыжек, но поверх одеяла, так что чувствовала она его, только когда шевелилась во сне или поворачивалась на другой бок. Зато ощущала теплый груз его тела, мягко придавливающий одеяло.
Она завела привычку болтать с котом во время работы. Просто отрывочные замечания; никакого сюсюканья, ничего подобного. «Ох, блин, – вздыхала она, – только взгляни, что я натворила». Или: «Как тебе, Десмонд? Мне кажется, чересчур
Рисуя, она часто возвращалась мыслями к прошлому, блуждая в воспоминаниях, как порой человек бродит по старому дому. Вспоминала отца, который гулял с ней по воскресеньям, чтобы мама, уже тогда тяжело болевшая, могла немного отдохнуть. «Видишь ржавые потеки под тем карнизом? – показывал он. – Под карнизом у миссис Уэбб. Уж сколько раз я ей твердил, что нужно почистить водосточный желоб». А однажды, когда начался дождь, он спросил:
– Ты когда-нибудь задумывалась, откуда берется дождь?
– Не-а, вообще-то, – честно призналась она.
Но он все равно рассказал – про испарение, конденсацию… Сейчас Мерси понимала, что отец души в ней не чаял, и всем сердцем сожалела, что не осознавала этого раньше.
Мерси вспоминала Робина, каким он был, когда ухаживал за ней, как постоянно наведывался в магазин и покупал всякие пустяки, лишь бы хоть глазком на нее взглянуть. Такой робкий он был, молчаливый и почтительный. Тогда среди парней принято было обращаться к девушкам «чувиха» и разговаривать с ними с отрешенной небрежностью в манере Хамфри Богарта, флиртующего с киногероинями. А Робин называл Мерси «мисс Веллингтон», пока она сама со смехом не попросила его прекратить. Говорил он иногда по-деревенски – «мощч» вместо «мощь» или «ниче» вместо «ничего», – но очень старался следить за правильным построением фразы и специально употреблял слова гораздо более сложные и длинные, чем требовалось. «Позвольте поинтересоваться, не пожелаете ли вы как-нибудь посетить общественно-культурное мероприятие», – однажды предложил он. Оказывается, имелось в виду сходить в кино, но Мерси уже не помнит, на какой именно фильм. Вечер был таким жарким, что едва они заняли свои места, как она вытащила из сумочки маленькую коробочку с ватными дисками и промокнула верхнюю губу. Потом, поразмыслив, похлопала Робина по руке и предложила коробочку и ему; он сначала удивленно посмотрел на нее, потом вытащил один диск и положил его в рот. Мерси поспешно отвернулась, сделав вид, что ничего не заметила. Она волновалась, не попытается ли парень теперь проглотить это, чтобы сохранить лицо, но мгновение спустя услышала тихий шорох в темноте, когда он украдкой вытащил вату изо рта и, наверное, сунул в карман или просто бросил под сиденье.
У него были необыкновенно голубые глаза, ясные, как ни у кого на свете. Из-за этих глаз он выглядел очень искренним, доверчивым и полным надежд. Губы у него были четко очерчены, с двумя вершинками по центру, что казалось ей ужасно интригующим. Он знал все, что можно знать, – как будто бы от рождения – о любых механизмах. В этом отношении он был точной копией ее отца.
Робин пригласил ее в Кантон познакомиться с единственной родственницей, двоюродной бабушкой, у которой он жил – в домике двенадцать футов шириной. Бабушки – остролицей неулыбчивой дамы – запросто можно было испугаться, если бы она не обращалась с Мерси невероятно почтительно. Настаивала, что Мерси должна сесть в единственное удобное кресло, и тысячу раз извинилась за ужин, который приготовила для них, – свекольный суп и какие-то рулеты из капустных листьев с мясным фаршем внутри.
– Понимаю, это, конечно, не высший класс, – причитала она.
А Мерси смущенно возражала:
– Да что вы, у моего отца просто маленький магазин.
– А я знаю, – отвечала тетушка Элис.
Мерси признала тщетность своих усилий, и впоследствии тетушка Элис до самого конца своей жизни – а прожила она еще восемь лет – не могла полностью расслабиться в присутствии Мерси. На их свадьбу, скромное домашнее событие, она торжественно прибыла в шляпке, украшенной птичкой, и в праздничном платье более нарядном, чем даже платье невесты.
