Все лето 1912 года вопрос об обиде Юнга на «кройцлингенский жест» не сходил с повестки дня. Гнев Юнга питал дурные предчувствия Фрейда. Полученное от Юнга письмо, сообщал мэтр Джонсу в конце июля, «не может быть воспринято иначе, как официальное отречение от наших до сей поры дружеских отношений». Он очень жалел об этом, не по личным, а по профессиональным причинам, и «решил все оставить как есть и больше не пытаться влиять на него». В конце концов, «ψA уже не мое личное дело, а затрагивает также вас и многих других». Несколько дней спустя он с грустью сообщил новость Абрахаму, вспомнив давнее недоверие того к Юнгу: «Я переполнен вестями из Цюриха, подтвердившими ваше старое пророчество, которое я предпочитал игнорировать». Вся переписка Фрейда на протяжении этих месяцев показывает, что он был озабочен тем, как обеспечить будущее своему движению, а значит, и себе самому: «Я определенно не буду способствовать разрыву и надеюсь, что деловое сообщество сохранится». Пересылая Ференци письмо Юнга относительно его, Фрейда, отказа приехать в Кюснахт, основатель психоанализа истолковал его как вероятное свидетельство невроза Юнга. Он с грустью признал неудачу своих попыток объединить «евреев и гоев на службе ψA». К сожалению, «они не смешиваются, как вода и масло». Эта проблема явно занимала его мысли; месяцем позже он сказал Ранку, что надеялся добиться «объединения евреев и антисемитов на почве ψA». Это оставалось целью даже в неблагоприятных обстоятельствах.
Но Фрейд полагал, что Ференци будет доволен тем, как он все это воспринимает: «с эмоциональной бесстрастностью и интеллектуальным превосходством». На самом деле мэтр был не настолько бесстрастен, как ему хотелось казаться, хотя еще в сентябре согласился с прогнозом Джонса, что «не существует большой опасности разрыва между Юнгом и мной». Он желал быть благоразумным: «Если вы и люди из Цюриха достигнете официального примирения, я не буду чинить препятствий. Это будет лишь формальность, поскольку я на него не сержусь». Однако, прибавил Фрейд, «мои прежние чувства к нему уже не восстановить». Возможно, каникулы в его любимом Риме сделали основателя психоанализа более оптимистичным, чем он имел на то право.
Впрочем, Юнг давал Фрейду все меньше и меньше поводов даже для намека на оптимизм. В ноябре, после возвращения из лекционного турне по Соединенным Штатам, он написал мэтру, снова вспомнив о своих обидах. Выступая в Фордэмском университете (Фрейд назвал его маленьким, никому не известным университетом под управлением иезуитов) и в других местах, Юнг выбросил за борт бо2льшую часть психоаналитического багажа – детскую сексуальность, сексуальную этиологию неврозов, эдипов комплекс – и открыто дал другое определение либидо. В своем отчете Фрейду он с радостью отметил, что его версия психоанализа завоевала многих людей, которых до сей поры отталкивала «проблема сексуальности в неврозах». Однако, продолжал Юнг, он настаивает на своем праве говорить правду, как он ее видит. Еще раз повторив, что «кройцлингенский жест» Фрейда оставил в его душе незаживающую рану, он выразил надежду, что дружеские личные отношения с «отцом» не пострадают. В конце концов, отметил Юнг в неожиданном и кратком порыве великодушия, он очень многим обязан Фрейду. И ждет от него не возмущения, а объективных суждений. «В моем случае речь идет не о капризе, а об отстаивании того, что я считаю истиной».
