Смерть Фройда, хотя ее и можно было предсказать за несколько месяцев, потрясла основателя психоанализа, но еще бо2льшим потрясением стала внезапная кончина дочери Софи, его «дорогой цветущей Софи», которая умерла через пять дней после Фройда от инфлюэнцы, осложнившейся воспалением легких. Она была беременна третьим ребенком. Софи Хальберштадт была такой же жертвой войны, которая оставила беззащитными перед инфекцией миллионы людей, как и убитый на фронте солдат. «Я не знаю, – писал Фрейд Ката Леви в конце февраля, – вернется ли к нам когда-нибудь радость. Моя бедная жена совсем разбита». Хорошо, что у него слишком много работы и мало времени, «чтобы должным образом оплакивать мою Софи». Со временем основатель психоанализа смог оплакивать дочь так, как считал необходимым, но семья никогда не оправилась от своей потери. Восемь лет спустя, в 1928 году, в письме с соболезнованиями жене Эрнеста Джонса Катарине по поводу смерти ее дочери Марта Фрейд вспомнила о своей утрате: «Прошло уже восемь лет после смерти нашей Соферль, но меня всегда потрясает, когда что-то подобное случается у наших друзей. Да, тогда я была так же разбита, как вы теперь; мне казалось, что чувство безопасности и счастье ушли навсегда». А еще через пять лет, в 1933-м, когда поэтесса Хильда Дулитл (Х. Д.) – одна из основательниц имажинизма – во время психоаналитического сеанса у Фрейда вспоминала последний год войны, мэтр сказал, что запомнил эпидемию из-за смерти любимой дочери. «Она здесь», – сказал он и показал мне крошечный медальон, который носил пристегнутым к цепочке для часов».
Фрейд помогал себе философскими размышлениями и психоаналитическим языком. «Потеря ребенка, – писал он Оскару Пфистеру, – кажется тяжелым нарциссическим ударом; должная печаль, вне всякого сомнения, придет позже». Он не мог вынести «неприкрытую жестокость нашего времени», которая не позволила Фрейдам присоединиться к своему зятю и маленьким внукам в Гамбурге. Поезда не ходили. «Софи, – писал Фрейд, – оставляет двух сыновей, шести лет и тринадцати месяцев, и безутешного мужа, который теперь дорого заплатит за счастье этих семи лет. Это было внутреннее счастье их двоих, а не внешнее: война, вторжение, ранение, разорение не лишили их храбрости и присутствия духа… а завтра ее кремируют, нашего бедного удачливого ребенка!» Фрау Хальберштадт, матери вдовца, основатель психоанализа сказал: «Я знаю, что мать ничем не утешить, а теперь понимаю, что и отца тоже». В прочувствованном письме с соболезнованиями убитому горем зятю Фрейд говорил о «бессмысленном, жестоком поступке судьбы, который лишил нас Софи». Тут некого винить, не о чем размышлять. «Следует лишь склонить голову под ударом, как беспомощное человеческое существо, с которым играют высшие силы». Он заверил Макса Хальберштадта в неизменности своих чувств и просил считать себя его сыном. И подписался кратко и печально – папа.
Какое-то время Фрейд пребывал в меланхолии. «Это большое несчастье для нас всех, – писал он в Будапешт Лайошу Леви, мужу Ката, – боль для родителей, но сказать тут нечего. Ведь мы знаем, что смерть – это часть жизни, что она неизбежна и приходит, когда захочет. Мы были не очень веселы даже до этой утраты. Конечно, пережить своего ребенка – неправильно. Судьба не соблюдает даже этот порядок старшинства». Конечно, Фрейд бодрился. «Не беспокойтесь за меня, – заверял он Ференци. – Я все тот же, хотя еще больше устал». Несмотря на все страдания, которые принесла ему смерть Софи, она не изменила отношение мэтра к жизни. «Несколько лет я был готов к утрате сыновей; теперь потерял дочь. Поскольку я самый убежденный из атеистов, мне некого винить, и я знаю, что не существует места, где это обвинение можно предъявить». Он надеялся на утешительную силу повседневных занятий, но… «Глубоко внутри я чувствую глубокую нарциссическую травму, которую мне не преодолеть», – признался основатель психоанализа. Он оставался непоколебимым безбожником, решительно не желавшим отказываться от своих убеждений ради утешения. Фрейд предпочитал работать. «Вы знаете о постигшем меня несчастье, и оно действительно угнетает, – писал мэтр Эрнесту Джонсу. – Эту потерю невозможно забыть. Но давайте отвлечемся на секунду, жизнь и работа должна продолжаться, пока мы существуем». Точно так же он держался с Пфистером: «Я работаю столько, сколько могу, и благодарен за это отвлечение».
