Остальное, как говорят, уже стало достоянием истории. В конце октября основатель психоанализа с восторгом писал Эйтингону о своей «дорогой принцессе, Мари Бонапарт», которой он посвящает по два часа ежедневно. Она была, отметил Фрейд, «совершенно выдающейся, больше чем просто женщиной наполовину мужского типа». Две недели спустя он уже мог сообщить Лафоргу: «…анализ принцессы идет превосходно, и, я думаю, она очень довольна своим пребыванием здесь». Психоанализ не излечил Мари от фригидности, но подарил ясную цель в жизни и по-отцовски заботливого друга, которого у нее никогда не было. Вернувшись в Париж, она принялась за организацию французского психоаналитического движения, прилежно посещая собрания и поддерживая психоанализ щедрыми пожертвованиями из своего немалого состояния. Неутомимая любительница дневников, Мари Бонапарт дословно записывала замечания Фрейда, сделанные в разговоре с ней, а затем принялась за статьи по психоанализу. Но самым приятным событием стала перемена ее отношений с мэтром – из пациентки она превратилась в верного друга и щедрого покровителя. Полностью доверяя основателю психоанализа, она отдала ему детские дневники, Bêtises, написанные на трех языках в возрасте от семи до девяти лет. Мари переписывалась с мэтром, приезжала так часто, как только могла, вносила залог за издательский дом Verlag, выпускавший литературу по психоанализу и всегда пребывавший на грани банкротства, присылала Фрейду в подарок артефакты и дарила ему любовь и преданность, уступающие по силе лишь любви и преданности его дочери Анны. Вне всяких сомнений, титулы были частью ее очарования, но восхищение Фрейда вызывали вовсе не они. Для основателя психоанализа Мари Бонапарт была совершенством.
Откровенность принцессы и Фрейда оказалась взаимной. Весной 1928 года, после того как Мари сообщила мэтру, что работает над проблемой связи бессознательного и времени, он рассказал ей о странном, повторяющемся сне, смысл которого не может понять уже много лет. Он стоял перед воротами Biergarten – пивного сада, которые подпирали какие-то статуи, и не мог ни войти внутрь, ни повернуть назад. Фрейд признался, что однажды, во время поездки в Падую с братом, не смог войти в грот за похожим проходом. По прошествии многих лет, вернувшись в этот город, он узнал место из своего сна и на этот раз заставил себя осмотреть грот. Теперь же, писал Фрейд, каждый раз, когда ему не удается разрешить какую-либо загадку, он снова видит этот сон. Время и пространство были теми ребусами, которые, к сожалению, мэтру пока не удалось разгадать. Однако он склонялся к мысли, что решение еще может быть найдено.
«Папа что-то пишет», – сообщала Анна Фрейд в письме Лу Андреас-Саломе в начале июля 1929 года. В конце месяца основатель психоанализа, отдыхавший на летнем баварском курорте Берхтесгаден, подтвердил эту информацию. «Сегодня я написал последнее предложение, которое завершает работу, насколько это возможно здесь – без библиотеки. Она посвящена культуре, чувству вины, счастью и другим возвышенным вещам». Он только что закончил «Недовольство культурой». Фрейд отмечал, что в нем еще живет необходимость работать. «Что мне делать? – задавал он риторический вопрос. – Невозможно целый день курить и играть в карты; у меня уже не хватает выносливости для прогулок, а большая часть из того, что можно читать, мне неинтересна. Я писал и довольно приятно провел время».
Возможно, это и было приятным времяпрепровождением, но самому мэтру «Недовольство культурой» казалось не менее компрометирующим, чем «Будущее одной иллюзии»: «В процессе работы я заново открыл прописные истины». Маленькая книга, признался он Эрнесту Джонсу вскоре после ее публикации, состояла из чисто дилетантского фундамента, на котором возвышалось «заостренное аналитическое исследование». Разумеется, такой знаток его работ, как Джонс, не мог не заметить странный характер этого последнего произведения. Сам Фрейд даже не догадывался, что небольшая книжка станет одной из самых значительных его работ.
