Затем, в конце 1933 года, мэтр прервал работу. Он боролся с некоторыми «внутренними предчувствиями», не менее неприятными, чем «внешние опасности» со стороны австрийских властей. Фрейд понимал, что понять истинную глубину и авторитет религиозной традиции, влияние великих исторических личностей, хватку религиозных идей, превосходящих по силе все материальные соображения, – огромная и очень трудная задача. Он страшился, что сам масштаб этой задачи, который придавал ей такую привлекательность, сделает ее неразрешимой. К сожалению, задуманный им «исторический роман», писал мэтр Арнольду Цвейгу в ноябре, не выдерживает его собственной критики. «Мне нужно больше определенности, и я не хочу подвергать опасности конечную формулу всей этой книги, которую считаю ценной, если окажется, что мое изложение мотивов покоится на шатком основании». Недовольный собой, основатель психоанализа умолял своего друга: «Оставьте меня одного с Моисеем. Меня и так в достаточной мере угнетает то, что эта, возможно, последняя попытка что-то создать села на мель. Нет, я не отказался от нее. Этот человек и то, что я хочу из него сделать, постоянно преследуют меня». Жалоба Фрейда свидетельствует, что в 78 лет он мог так же увлекаться работой, как и в те времена, когда был молодым исследователем. Одержимость никуда не пропала. В начале мая 1935 года мэтр сообщал Арнольду Цвейгу, что не курит и не пишет, но Моисей не отпускает его воображение. Работа, признался он Эйтингону несколькими днями позже, стала для него фиксацией. И прибавил: «Я не в состоянии ни покинуть его, ни идти с ним дальше». Человек Моисей был тем гостем, которому Фрейд не мог указать на дверь.
Но Моисей был не единственным гостем основателя психоанализа. К счастью, одержимость мэтра не переросла в мономанию. Он по-прежнему много читал, критически переосмысливая прочитанное[302], и не утратил способности наслаждаться солнцем, цветами, летним отдыхом. «Жаль, что вы не видели наш дом и сад здесь, в Гринцинге, – писал Фрейд Хильде Дулитл в мае 1935 года. – Это самый красивый дом, в котором мы когда-либо жили, настоящая мечта, всего около 12 минут на машине от Берггассе. Плохая погода, стоявшая до сей поры, имеет то преимущество, что позволяет весне раскрывать свое великолепие очень медленно, тогда как в прошлые годы цветение уже заканчивалось к тому времени, как мы выбирались из города. Конечно, я старею, и мои недомогания усиливаются, но я стараюсь наслаждаться жизнью, насколько могу, и работаю по 5 часов в день». После приятно проведенного лета, в основном в Гринцинге, писал ей мэтр в ноябре, он по-прежнему ежедневно принимал пятерых пациентов «на Берггассе, в очень комфортной тюрьме». Терзаемый протезом, политикой, Моисеем, основатель психоанализа все еще был способен радоваться или по крайней мере писать бодрые послания.
Помимо всего прочего, Фрейд внимательно следил за тем, что происходило в психоаналитических институтах других стран. Когда в начале весны 1935-го Эрнест Джонс приехал с лекциями в Вену, мэтр проявил живейший интерес к удивительным новшествам английского психоанализа, с которыми Джонс познакомил «наших людей». Сии «новшества» бросали вызов теории Фрейда о влечении к смерти и свидетельствовали о признании идей Мелани Кляйн. Но основатель движения уже высказал свое окончательное мнение по этим вопросам и удовлетворился ролью безмятежного наблюдателя, необычно мягко заметив, что, по его мнению, Лондонское психоаналитическое общество пошло вслед за фрау Кляйн по ложному пути. И все же психоанализ продолжал набирать сторонников или, по меньшей мере, завоевывать авторитет. Особое удовольствие Фрейду доставило его единогласное избрание почетным членом Королевского медицинского общества Великобритании, почти совпавшее по времени с визитом Эрнеста Джонса в Вену. «Поскольку произошло это не из-за моих красивых глаз, – писал он Джонсу, не скрывая удовольствия, – это должно свидетельствовать о том, что в английских кругах уважение к нашему психоанализу значительно повысилось».
