И кроме того, была почта. С наступлением нацистской эры, когда дети и коллеги мэтра рассеялись по всему свету, его переписка стала еще более интернациональной. Сын Эрнст с семьей поселился в Лондоне, и Фрейд был рад, что Хильда Дулитл, которая в то время тоже там жила, поддерживала с ними связь. Другой сын, Оливер, пока оставался во Франции. Ганс Закс был в Бостоне, Эрнест Джонс – в Лондоне, Жанна Лампль де Гроот – в Амстердаме, Макс Эйтингон – в Палестине, и все они регулярно писали и заслуживали ответа[303]. Более того, будучи известным человеком, Фрейд получал письма от незнакомых людей, и некоторые даже удостаивались длинных, содержательных ответов. В одном из них, написанном на английском языке и адресованном американке, основатель психоанализа излагает свое давно сложившееся отношение к гомосексуальности. Его часто цитируют – вполне заслуженно. «Из вашего письма я заключаю, что ваш сын – гомосексуалист. Я весьма поражен тем фактом, что сами вы, сообщая о сыне, не упоминаете этого обозначения. Можно мне вам задать вопрос, почему вы его избегаете?» Но Фрейд не обвиняет женщину в типично американском ханжестве, а просто предлагает помощь. «Гомосексуализм несомненно не преимущество, но в нем нет и ничего постыдного, он не порок и не унижение; невозможно его рассматривать и как болезнь; мы его считаем разновидностью сексуальной функции, вызванною известной приостановкой сексуального развития». Такая точка зрения не удовлетворяла самих гомосексуалистов, которые были склонны относиться к своим чувственным предпочтениям как к альтернативному проявлению любви взрослого человека. Надо помнить о том, что в то время, когда Фрейд писал цитируемое выше письмо, его взгляды на гомосексуальность считались крайне необычными и не пользовались широкой поддержкой, по крайней мере публичной. «Многие лица древних и новых времен, достойные высокого уважения, были гомосексуалистами, – утешал он свою корреспондентку, – среди них – ряд величайших людей (Платон, Микеланджело, Леонардо да Винчи и т. д.). Преследование гомосексуализма как преступления – большая несправедливость и к тому же жестокость. Если вы мне не верите, прочтите книги Хэвлока Эллиса». Другой вопрос, способен ли он, Фрейд, помочь женщине превратить сына в «нормального» гетеросексуального мужчину. В любом случае он может дать молодому человеку «гармонию, душевное спокойствие, полную эффективность, независимо от того, останется ли он гомосексуалистом или изменится»[304].
Бунтарский характер Зигмунда Фрейда, который заставлял его подчеркивать свое еврейское происхождение и одновременно оскорблять чувствительность евреев, также определил неприятие общепринятых сексуальных норм и, если уж на то пошло, решение мэтра остаться в Вене, несмотря на усиливавшуюся опасность. Анонимной американской корреспондентке Фрейд ответил, что, если ее сын хочет пройти курс психоанализа, ему нужно приехать в Вену: «Я не намерен отсюда уезжать». Нельзя сказать, что он совсем не видел на горизонте грядущих бед. «Тревожное предчувствие говорит нам, – писал мэтр Арнольду Цвейгу в октябре 1935 года, – что мы, бедные австрийские евреи, тоже заплатим по счету». А потом прибавил: «Даже на события в мире мы смотрим с еврейской точки зрения, но мы не можем иначе!»
Гитлер заставлял Фрейда принимать еврейскую точку зрения – и Фрейд был в ярости. Как и его близкие друзья. «Мой личный врач, д-р Макс Шур, – сообщал мэтр Арнольду Цвейгу осенью 1935 года, – очень опытный специалист, настолько возмущен событиями в Германии, что больше не прописывает немецких лекарств». В этом затруднительном положении Моисей стал для основателя психоанализа не только одержимостью, но и убежищем. Тем не менее, раздумывая о Моисее, который захватил его внимание, Фрейд скептически относился к возможности когда-либо опубликовать свои исследования. «Книга «Моисей», – заверял он Стефана Цвейга в ноябре, – никогда не увидит света дня». В январе следующего года в письме к Арнольду Цвейгу об археологических находках в Египте мэтр отказывался воспринимать их как стимул закончить книгу. Судьба Моисея, решительно заявил он, – это сон. Само ее название «Человек Моисей: исторический роман», говорил основатель психоанализа Эрнесту Джонсу, раскрывает, почему он не опубликовал эту работу и не опубликует ее. Исторического материала для надежной реконструкции недостаточно. Кроме того, бросать тень сомнения на национальную еврейскую легенду – значит провоцировать ненужную сенсацию. «Только несколько человек, Анна, Мартин, Крис, прочли эту вещь». По крайней мере, есть с кем обсуждать Моисея. Когда у Цвейга, который в Палестине чувствовал себя изолированным и испытывал тревогу, появилась возможность приехать в Вену, Фрейд с радостью ждал возможности поговорить: «Мы забудем все несчастья и всю критику и станем фантазировать о Моисее». Визит долго откладывался, но 18 августа 1936 года в Chronik мэтра появилась запись: «Моисей с Арн. Цвейгом».
