Болезненный шок, но уже другого рода, ждал его всего неделю спустя. В жизнь основателя психоанализа последний раз вторгся Вильгельм Флисс. 30 декабря Мари Бонапарт сообщила ему, что продавец книг из Берлина по фамилии Шталь предложил ей письма Фрейда к Флиссу, а также те длинные записки, в которых мэтр разрабатывал психоанализ в 90-х годах XIX столетия. Вдова Флисса продала их ему, и Шталь просил за них 12 тысяч франков, или около 500 долларов[307]. Немец, писала Мари, получил предложение из Соединенных Штатов, но хотел сохранить документы в Европе. Принцесса посмотрела одно из писем, чтобы проверить их подлинность. «В конце концов, – писала она Фрейду, – мне знаком ваш почерк!»
Фрейд был шокирован. Как известно, когда в 1928 году, вскоре после смерти мужа, вдова Флисса попросила вернуть его письма, Фрейд не смог их найти. Но просьба заставила его забеспокоиться относительно собственных посланий Флиссу. Их переписка, признавался он теперь Мари Бонапарт, была сугубо интимной. Ему будет крайне неприятно, если она попадет в чужие руки.
Основатель психоанализа предложил заплатить часть суммы. Он явно хотел уничтожить письма. «Мне бы не хотелось, чтобы хоть одно из этих писем дошло до сведения так называемого потомства». Но Шталь соглашался продать письма Фрейда только при условии, что они не попадут в руки… его семьи. Очевидно, страсть Фрейдов к приватности, характерная черта буржуа XIX века, к которым они принадлежали, ни для кого не была секретом.
Началась нежная дуэль: с одной стороны, мэтр, которому очень хотелось получить документы, а с другой – принцесса, не менее сильно желавшая сохранить их для «так называемого потомства». В начале января 1937 года, разделяя отношение Фрейда к вдове Флисса, Мари Бонапарт заверила своего дорогого друга, что письма хотя по-прежнему находятся в Германии, но, по крайней мере, уже не в руках «ведьмы». Она сказала, что не станет их читать, и предложила поместить в надежную библиотеку, поставив условием, что письма будут недоступны ни для кого 80 или даже 100 лет после смерти мэтра. Возможно, возражала она своему бывшему аналитику, Фрейд не осознает свое величие. «Вы принадлежите истории человеческой мысли, как Платон или, скажем, Гёте». Сколько бы мы все потеряли, если бы у нас не было бесед Эккермана с Гёте или если бы диалоги Платона оказались уничтожены, чтобы защитить репутацию Сократа-педераста! «Что-то было бы утрачено из истории психоанализа, этой уникальной науки, вашего творения, нечто более важное, чем даже идеи Платона», если эти письма будут уничтожены просто из-за нескольких личных соображений. Она пишет все это, заверяла Мари Бонапарт, потому что… Словом, «я вас люблю… и преклоняюсь перед вами».
Фрейд испытал облегчение, что его письма достанутся именно Мари, но отвергал ее аргументы и сравнения, как 25 лет назад не соглашался, когда Ференци настойчиво сравнивал его с Гёте. «С учетом очень близкого характера наших отношений, эти письма естественным образом касаются всего», – писал он. В них деловые вопросы смешиваются с личными. Среди деловых были «…все идеи и ошибочные повороты касательно развивающегося анализа, и в этом смысле они также глубоко личные». Принцесса уважительно выслушивала аргументы мэтра, но убедить ее не удалось. В середине февраля письма были уже у Мари Бонапарт, и в начале марта она приехала в Вену, чтобы лично возразить на настойчивые призывы Фрейда. Все еще надеявшийся, что принцесса согласится сжечь письма, основатель психоанализа позволил ей их прочитать. Реакция Мари не оправдала его надежды. Она указала мэтру на несколько самых значимых пассажей, а затем, бросив вызов человеку, которого любила и уважала, повела себя как истинный друг истории и поместила письма в банк Ротшильда в Вене. Возможно, принадлежащий еврею банк был не лучшим выбором, но в то время захват Гитлером Австрии еще не представлялся неизбежным.
