Этот пропуск на свободу наконец был получен 2 июня. В тот же день доктор Пихлер осмотрел Фрейда и вынес вердикт, что беспокоиться не о чем. Два дня спустя, в субботу 4 июня, Зигмунд Фрейд покинул Вену. Два последних почтовых отправления с Берггассе, 19, – это короткая записка Арнольду Цвейгу и открытка племяннику Сэмюелю с указанием нового адреса в Лондоне. В своем дневнике, лаконично записывая эти события, Фрейд сделал ошибку – такую, к которой он сам призывал относиться серьезно. Основатель психоанализа ошибочно указал дату отъезда – он написал «суббота, 3 июня» вместо 4 июня. Может, это было послание из бессознательного, противоречащее откровению, кроющемуся за неразумным комплиментом гестапо? Или мэтру не терпелось покинуть Вену? Или, наоборот, это был признак желания отложить отъезд? Мы можем лишь догадываться. Четырьмя неделями раньше, 10 мая, он отметил в дневнике: «Отъезд через две недели?» Вне всяких сомнений, отправляясь в эмиграцию, он испытывал глубокие, отчасти двойственные чувства. «Радость освобождения, – признавался основатель психоанализа в своем первом письме из Лондона, – слишком тесно соседствует с печалью. Ведь, несмотря ни на что, я все еще продолжаю любить тюрьму, из которой меня освободили».
Это почти поэтично, но исход не был гладким. Макс Шур, который должен был сопровождать Фрейда в качестве личного врача, «умудрился» попасть на операционный стол – у него был аппендицит – и смог присоединиться к своему пациенту только 15 июня. По предложению Анны вместо него с Фрейдом поехала молодой педиатр Жозефина Штросс. Все почувствовали себя в безопасности, как с характерной для него точностью отметил основатель психоанализа, 5 июня в «2:45 утра», когда Восточный экспресс пересек границу Франции. «После моста через Рейн мы были свободны!» – восклицал Фрейд, вспоминая этот момент. Если не считать усиления сердечных болей, вызванного утомлением, мэтр хорошо перенес путешествие. В Париже его ждал очень сердечный, хотя и несколько шумный прием. Вокзал наводнили разгоряченные журналисты и фотографы, охотившиеся за снимками и интервью. Но рядом был Буллит, а также Эрнст и Гарри Фрейды, а Мари Бонапарт быстро отвезла мэтра в свой элегантный дом. «Мари, – писал он, – превзошла саму себя в нежности и заботливости». Затем Фрейды ночным пароходом отправились в Англию. Утром 6 июня на вокзале Виктория их встретили родственники и Джонсы. Всех отвезли в арендованный дом на северо-западе Лондона, поблизости от Риджентс-парка. Джонс вез их через «прекрасный город» мимо туристических достопримечательностей – Букингемского дворца, площади Пикадилли, Риджент-стрит, – и Фрейд показывал их жене. Кто бы мог представить, что он закончит жизнь в Лондоне, в изгнании?..
Фрейд приехал в Англию, чтобы, как он сам выразился, умереть на свободе, но его первое письмо из Лондона свидетельствует, что ни тревоги и унижения, которые он недавно перенес, ни рак, этот злейший враг на протяжении 15 лет, ни преклонный возраст – мэтру исполнилось 82 года – не убили в нем жажду жизни, дар наблюдательности и красноречия, а также привычки буржуа. «Дорогой друг, – писал он Максу Эйтингону в Иерусалим. – Последние несколько недель я почти не слал вам новостей. В качестве компенсации пишу вам первое письмо из нового дома, еще до того, как приобрел новую почтовую бумагу». За этим замечанием стоит буржуазный мир, теперь ставший достоянием истории: считалось само собой разумеющимся – не правда ли? – что, где бы человек ни жил, даже в арендованном меблированном доме, в таком, как номер 39 по Элсуорти-роуд, на его почтовой бумаге должен значиться адрес. Но даже без нового адреса Фрейд перечислил верному берлинскому другу события последних дней: переезд семьи вместе с горничной, врачом и собакой из Вены в Англию через Париж, не вовремя случившийся аппендицит Шура, влияние трудного путешествия на его собственное сердце, необыкновенная доброта Мари Бонапарт, очаровательное расположение нового дома, с садом и чудесным видом из окна.
