Конечно, гораздо важнее этих мелких странностей был поток доброты и сочувствия, который пролился на Фрейда в Англии. Известные люди и обычные граждане, причем почти все незнакомые с ним, относились к основателю психоанализа с таким вниманием и заботой, что он просто не знал, как реагировать. «Внезапно мы стали популярными, – писал мэтр Эйтингону. – Управляющий банком говорит: «Я все о вас знаю», а шофер такси, везущий Анну, восклицает: «О, тут живет доктор Фрейд!» Мы утопаем в цветах». Но самым удивительным было следующее обстоятельство: «Можно снова писать все, что хочешь. Письма не вскрываются». Двумя неделями позже, отвечая на письмо брата Александра, который сумел выбраться из Австрии в марте и теперь был в Швейцарии, в безопасности, Фрейд повторил свои восторженные слова, словно все еще не мог в это поверить. Несмотря на все присущие ей особенности, Англия «благословенная, счастливая страна с добрым, гостеприимным народом; по крайней мере, это впечатление первых недель». Основатель психоанализа с изумлением увидел, что уже на третий день ему стали приходить письма с таким адресом, как «доктору Фрейду, Лондон» или «над Риджентс-парком». Жена поразилась не меньше его. Всю эту корреспонденцию нельзя было просто проигнорировать. «А письма! – в притворном ужасе восклицал Фрейд. – Я две недели трудился, как кули, отделяя зерна от плевел». Он ответил на все, что заслуживало внимания. Письма приходили от друзей и, «что удивительно, от незнакомцев, которые всего лишь желали выразить свою радость, что мы спаслись и теперь находимся в безопасности, и ничего не хотели взамен». Помимо них, как и следовало ожидать, его осаждала «толпа охотников за автографами, глупцов, безумцев и ханжей, которые присылают брошюры и проповеди, чтобы спасти мою душу, показать дорогу к Христу и просветить меня насчет будущего Израиля. А еще научные общества, членом которых я уже состою, и бесчисленное множество еврейских «ассоциаций», в которых я должен стать почетным членом. Другими словами, впервые и в самом конце жизни я испытал, что такое слава».
Среди всех этих удовольствий Фрейд немного страдал от симптома, который много лет назад назвал виной выжившего. Он отметил, что тянул с ответом на письмо брата, потому что с ним самим и его семьей все было очень хорошо – даже слишком. Основатель психоанализа не упомянул своих сестер, оставшихся в Вене, но явно имел в виду их. И еще он испытывал приступы ностальгии. «Возможно, вы пропустили один момент, который эмигрант переживает особенно болезненно, – писал Фрейд своему бывшему пациенту, швейцарскому психоаналитику Раймону де Соссюру, поздравившему его с освобождением. – Это – если можно так выразиться – утрата языка, в котором он жил, на котором думал и который никогда не заменится другим, несмотря на все усилия». Ему даже было трудно отказаться от привычного «готического письма». Фрейд оставался ироничен: «Мне так часто говорили, что я не немец. И теперь я доволен, что больше не нужно быть немцем». И все же эти мелочи были преодолимы. На данный момент Зигмунд Фрейд не умирал, а жил на свободе и наслаждался, насколько позволяли здоровье, приступы вины и окружающий мир.
Реакцией Фрейда на бодрящий эффект теплого приема стало возвращение к работе; это был добрый знак. 21 июня, всего через две недели после прибытия в Англию, мэтр записал в своем дневнике: «Снова взялся за Моисея III». Неделей позже он сообщал Арнольду Цвейгу, что с удовольствием работает над третьей частью «Моисея». Очевидно, это удовольствие разделяют немногие. Только что, продолжал Фрейд, пришло письмо «от одного молодого еврея-американца, в котором он просит меня не отнимать у его бедного, несчастного народа его единственное и последнее утешение». Примерно в это же время видный еврейский востоковед Авраам Шалом Иегуда обратился к основателю психоанализа с такой же просьбой. Фрейд еще не закончил рукопись книги «Человек Моисей и монотеистическая религия», но сама перспектива ее публикации страшила евреев, искавших в эти времена ужасных бедствий опору в Моисее. В 1937 году мэтр опубликовал первые две части работы в журнале Imago, но книга, доступная широкому кругу читателей, представляла гораздо бо2льшую угрозу, чем две статьи о Моисее-египтянине в каком-то журнале для психоаналитиков.
