С тех пор не прекращался поток взволнованных обращений, гневных обвинений и презрительных опровержений, среди которых изредка встречалось и одобрение. Фрейда это не волновало, однако он утверждал: то, что другие назвали упрямством или высокомерием, на самом деле есть признак скромности. Он недостаточно влиятелен, указывал мэтр, чтобы поколебать веру даже одного религиозного еврея[311]. Твердо убежденный в правильности своего решения вопроса о Моисее и в значимости этого решения для истории евреев, Фрейд был упрям и на удивление слеп к психологическим последствиям для тех, кто считал Моисея своим праотцом. Однако он не всегда был таким бесчувственным. В самом начале первого очерка, «Моисей, египтянин», Фрейд сразу же обозначает проблему: «Отнять у народности человека, которого она прославляет как величайшего из своих сыновей, – отнюдь не то, за что берешься с большой охотой или походя, особенно если сам принадлежишь к этому народу. Но, – настаивает он, – ни один пример не подвигнет меня пренебречь истиной в угоду мнимым национальным интересам». Он достаточно страдал из-за того, что австрийские политики заставили его умолкнуть, даже на время, и теперь не позволит своим собратьям евреям сделать то же самое. Поэтому мэтр продолжал работать над своим «Моисеем III». Эту идею он должен был довести до конца. 17 июля Фрейд торжественно объявил брату Александру: «Только что написал последнее предложение Моисея III». В начале следующего месяца его дочь Анна прочитала фрагмент третьей части работы на международном психоаналитическом конгрессе в Париже.
Внимание Фрейда было в основном поглощено «Моисеем», однако он не забывал о других профессиональных интересах. В начале июля в одном из последних писем Теодору Рейку мэтр продемонстрировал, что его старая неприязнь к американцам, с которыми он разошелся по вопросу дилетантского анализа, все еще жива. Рейк – кстати, именно он начал дискуссию более 10 лет назад – теперь обосновался в Соединенных Штатах. «Какой злой ветер принес вас не куда-нибудь, а в Америку? – язвительно спрашивал у него Фрейд. – Вам должно было быть известно, как наши тамошние коллеги привечают аналитиков-непрофессионалов, поскольку для них психоанализ всего лишь слуга психиатрии». Враждебность притупила его способность к состраданию. «Неужели вы больше не могли оставаться в Нидерландах?» В том же месяце Фрейд категорически отверг предположение, что он изменил отношение к дилетантскому анализу, назвав подобные сообщения глупыми слухами. На самом деле, писал мэтр, он никогда не отказывался от этих взглядов и настаивает на них еще сильнее, чем прежде.
Опасности для психоанализа, будь то в ненадежной Америке или, что гораздо хуже, оказавшейся под властью нацистов Центральной Европе, продолжали тревожить Фрейда. Издательство Verlag в Вене было уничтожено в марте 1938 года после аншлюса Австрии, и поэтому работу «Человек Моисей и монотеистическая религия» решили печатать в Амстердаме. Теперь Ганс Закс, благоразумно перебравшийся из Берлина в Бостон еще в 1932 году, за год до прихода Гитлера к власти, предложил издавать журнал прикладного психоанализа в качестве наследника закрывшегося Imago. Фрейд не хотел одобрять план Закса. Он боялся, что это будет концом всех усилий продолжать публикацию психоаналитических журналов в Германии. «Ваш план по изданию нового англоязычного Imago в Америке поначалу мне не понравился», – писал мэтр Заксу. Фрейд не хотел, «чтобы в Германии свет совсем погас», но Анна и Эрнест Джонс убедили его, что такие возражения безосновательны, и тогда он предложил название American Imago, с которым Закс тут же согласился.
Несколько дней спустя, 19 июля, Стефан Цвейг, нашедший убежище в Англии, привел к Фрейду Сальвадора Дали. Основатель психоанализа, который с подозрением относился к сюрреалистам, был очарован «юным испанцем с доверчиво-фанатичными глазами и бесспорным техническим мастерством».
