1 сентября немцы вторглись в Польшу, и Макс Шур поселился в доме на Мэрсфилд-Гарденс, чтобы быть рядом с Фрейдом в случае воздушного налета немцев на Лондон. 3 сентября Франция и Британия вступили в войну, которую так стремились предотвратить. В тот же день Джонс написал мэтру самое сердечное из своих писем, напомнив, что 25 лет назад их страны были противницами в войне, но даже тогда они находили способ поддерживать дружбу. Теперь они рядом и едины в своих военных симпатиях. Джонс выразил благодарность, в последний раз, за все, что мэтр привнес в его жизнь.
Война пришла в дом на Мэрсфилд-Гарденс в начале сентября с первыми звуками воздушной тревоги. На всякий случай кровать Фрейда переместили в «безопасную» часть дома, и, как свидетельствует Шур, основатель психоанализа наблюдал за этой операцией с некоторым интересом. Но он был уже далек от всего… Возникшая на фоне мюнхенского кризиса отстраненность, отметил Шур, теперь стала еще более заметной. Изредка к Фрейду возвращалось прежнее остроумие: когда по радио объявили, что эта война будет последней и Шур спросил его, верит ли мэтр в это, он сухо ответил: «Для меня это последняя война». Буржуазные привычки тоже не отпускали его. У мэтра были наручные часы и настольные часы с недельным заводом, и он заводил их до самой смерти, как делал это всю жизнь. «Фрейд заметил мне, – вспоминает Шур, – как ему повезло быть другом столь многих прекрасных людей». Анна в этот момент вышла из комнаты, что дало возможность мэтру сказать: «Судьба была добра ко мне, подарив отношения с такой женщиной – я имею в виду Анну, конечно». Эти слова были сказаны с огромной нежностью, прибавил Шур, хотя Фрейд никогда не демонстрировал своих чувств к дочери. Она была всегда рядом, готовая прийти на помощь в любое время дня и ночи. Точно так же, как Шур и Жозефина Штросс, которую в семье ласково называли Фифи, молодой педиатр, сопровождавшая Фрейдов в Англию и сохранившая близкие отношения с ними.
У Фрейда почти не осталось сил. И кормить его было трудно… Но, несмотря на мучения, особенно по ночам, он отказывался от любых седативных средств. Основатель психоанализа все еще мог читать, и последней прочитанной книгой стала «Шагреневая кожа» Бальзака, таинственная история о сжимающейся коже. Закончив чтение, мэтр заметил Шуру, что этот сюжет как раз для него – в нем идет речь об усыхании и голодной смерти. По мнению Анны, именно это слово, «усыхание», точнее всего характеризовало состояние отца. Его время заканчивалось.
Последние дни Зигмунд Фрейд провел в своем кабинете на первом этаже с окнами в сад.19 сентября пришел Эрнест Джонс, которого спешно вызвала Анна, думая, что отец умирает. Джонс вспоминал, что мэтр по обыкновению дремал, но, когда он окликнул его: «Герр профессор», – открыл глаза, узнал и махнул рукой, затем опустил ее в высшей степени выразительным жестом, который заключал в себе много смысла: приветствие, прощание, покорность судьбе. Затем снова задремал.
Джонс верно понял этот жест. Основатель психоанализа последний раз приветствовал давнего союзника. Он уже попрощался с жизнью. Шур очень переживал, что не в состоянии облегчить страдания Фрейда, но через два дня после визита Джонса, 21 сентября, когда врач сидел у постели своего пациента, тот взял его за руку и сказал: «Мой дорогой Шур, несомненно, вы помните наш с вами договор. Вы обещали не покидать меня, когда придет мой срок. Теперь в моей жизни не осталось ничего, кроме бессмысленных мучений». Шур подтвердил, что не забыл свое обещание. Фрейд вздохнул с облегчением и, удерживая его ладонь, сказал: «Благодарю вас». Потом, слегка запнувшись, он добавил: «Обсудите это с Анной, и, если она одобрит, положите этому конец». В этот момент он в первую очередь думал о своей Антигоне – как и все последние годы. Анна Фрейд хотела оттянуть неизбежное, но Шур настаивал, что продлевать мучения бессмысленно, и она, подобно отцу, смирилась. Время пришло. Зигмунд Фрейд это знал и действовал. Так он соединил части в целое, интерпретировал собственные слова, что приехал в Англию, чтобы умереть на свободе.
