Фронт и тыл Великой войны полностью

В то же время следует отметить, что даже сведения «из первых рук», передававшиеся в войсковых донесениях, не были безукоризненно точными. Неспроста генерал Алексеев, еще будучи главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта, в приказе № 1505 от 27 июня (10 июля) 1915 года требовал, «…чтобы в будущем от меня не были скрываемы потери. Неудачи всегда возможны, и если часть честно выполнила свой долг, потери в людях и утрата материальной части не могут лечь на нее пятном. Зная истинное состояние части, можно составить своевременно соображения о пополнении»[707]. Хотя дело было не только и не столько в намеренном сокрытии потерь. Как отмечал генерал Свечин, писари физически могли уведомлять штаб полка о списочном составе рот и убыли в них до определенного момента, «когда потери начинают принимать катастрофические размеры, роты исчезают целиком со своими командирами, фельдфебелями и писарями». Пополнение прибывало, но полковая канцелярия попросту не успевала узнать о нем, особенно если полк находился на марше. Писари добросовестно пытались составить точную сводку данных, но были вынуждены опираться чуть ли не на слухи о том, куда подевался тот или иной воин. В списках на сотни фамилий они одинаково часто и повторялись, и исчезали, либо становились пропавшими без вести[708]. Эта ситуация кардинально не изменилась к лучшему до окончания Первой мировой для России.

Послевоенная литература о боевых и санитарных потерях в 1914–1917 годах весьма обильна. Я перечислю здесь данные лишь из наиболее знаковых публикаций. Одной из первых таких стало издание советского Отдела военной статистики Центрального статистического управления (ЦСУ). В нем боевые потери исчислялись 626 440 убитыми: «Монументы, которые можно воздвигнуть из тел и черепов погибших, оставляют далеко за собой времена печальной памяти Аттил и Тамерланов»[709].

В 1939 году в Париже вышел из печати фундаментальный труд генерала Головина, посвятившего одну из глав теме потерь Русской армии в Великой войне. Головину в эмиграции были недоступны документальные первоисточники, отложившиеся в советских архивах, однако он обобщил данные из всех доступных публикаций, раскритиковав практически каждое из них в отдельности. Вышеупомянутый сборник ЦСУ был упрекнут в слепом доверии материалам Ставки, в которых великое множество павших числилось пропавшими без вести. Еще одной советской работе досталось за игнорирование потерь в частях, воевавших на Кавказском фронте, зарубежных театрах военных действий (во Франции и Македонии) и понесенных Русской армией после сентября 1917-го включительно: вкупе это дало 10 % погрешности данных Народного комиссариата здравоохранения[710]. Сам Головин прибег к сравнительному анализу имеющихся данных о потерях в армии Третьей республики, выводя своего рода верхний и нижний статистические пределы потерь в Русской армии: «Во французской армии 1 убитый приходился на 3,33 раненых. Следовательно, исходя из предположенного нами общего числа раненых в Русской Армии в 4 200 000, число убитых не может быть меньшим, чем 1 261 261, или, закругляя, 1 300 000»[711]. Эту методику нельзя не признать оригинальной, однако полученные с ее помощью цифры безукоризненно точными — отнюдь.