«…Обеспечение врачебною помощью…»[1452]: Проблема здравоохранения в беженской среде стояла весьма остро. Волна беженцев охватила более двадцати губерний, их число уже в 1915 году достигло трехчетырех миллионов. Количество военнопленных составляло еще два миллиона. Вместе с беженцами и военнопленными по стране распространялись эпидемические заболевания. В середине 1915 года они были зарегистрированы в 39 губерниях: брюшной тиф в 107 местах, сыпной — в 43 и возвратный — в 25[1453].
По свидетельству очевидца событий — вероятно, жителя Поневежа Ковенской губернии: «При выселении начальство проявило крайний формализм. Ни тени сочувствия к больным, старикам, женщинам и детям. Выселяли приюты и богадельни. Слепые, калеки, старики с трясущимися руками, старухи с котомками, все вталкивались в вагоны, битком набитые людьми и вещами. Больных уложили на открытые товарные платформы.
К Роменской больнице прибыл один из поездов 8 мая: Левитан Зельман 11 л[ет] — скарлатина в самой тяжелой форме, Мельник Фейга 7 л[ет] — тиф, Фрейман Кися 17 л. — брюшной тиф, Шлиоз Иуда 78 л[ет] — эмфизема легких, Дускин Сара 35 л[ет] — родильница, родила в пути». Причем следует отметить, что в Ромнах до прибытия беженцев не было очагов эпидемий, но уже в первый день их приезда болезни стали расползаться среди местного населения[1454]. В других случаях, как, например, в Курске, полицейские чины запретили снимать с беженского эшелона из Ковно 95-летнего старика и нескольких детей, больных воспалением легких[1455].
Смертность в столь суровых условиях следования неизбежно росла. Скончавшихся беженцев с лета 1915 года было разрешено хоронить в братских могилах в соответствии с правилами, установленными для войск. Однако и эта необходимая с точки зрения этики и санитарии мера соблюдалась не всегда. На подъездах к Гомелю с делавших остановку составов трупы умерших от холеры выбрасывались по ночам на полосу отчуждения. На следующий день же власти вновь размещали эти тела по вагонам с беженцами — тем самым выполнялся приказ хоронить скончавшихся в пути только в местечке Новобелица за Гомелем. Руководству Всероссийских Земского и Городского союзов поступали сообщения о необходимости устройства погребальных костров, организации новых кладбищ и помещений для карантина в окрестностях Гомеля[1456].
Вот как беженцев на путях эвакуации описал военный врач Л. Н. Войтоловский: «Возле Кобрина большая песчаная равнина. На ней осели тысячи беженцев, и под знойным солнцем раскинулся на сыпучих песках огромный город-бивак. И тут же рядом за двое суток вырос почти такой же обширный город мертвых — детское кладбище…»[1457].
Совершивший в конце 1915 года поездку по территории внутренних губерний Российской империи американский историк Томас Уитмор в своем отчете Комитету ее Императорского Высочества Великой княжны Татьяны Николаевны отмечал почти повсеместные антисанитарные условия жизни беженцев, провоцирующие распространение инфекционных заболеваний. Властями на местах предпринимались ограничительные меры к бесконтрольному перемещению беженских масс. В феврале 1916 года было признано недопустимым отправление беженцев из Минской губернии в Виленскую, Витебскую, Гродненскую, Смоленскую, Волынскую, Подольскую, Херсонскую, Псковскую, Киевскую, Курляндскую и др. ввиду обилия среди них переносчиков холеры[1458]. Тогда же, 24 февраля (8 марта) 1916 года был издан циркуляр московского губернатора о «недопущении переотправки беженцев» в перечисленные регионы «во избежание заноса заразных болезней»[1459]. Между тем государственного вмешательства в решение этого вопроса на должном уровне не происходило. Так, до 1 (14) января 1916 года по инициативе Всероссийских земского и городского союзов в городах было открыто всего лишь 2020 коек для больных беженцев[1460]. В губерниях центральноазиатского региона жизнь и здоровье порядка 80 тысяч беженцев зависели от менее чем ста врачей и фельдшеров, и это — в условиях распространения сыпного тифа и натуральной оспы[1461].
