Фронт и тыл Великой войны полностью

В свете этих источников единственный выход для сторонников версии «отречения не было» — объявить их подделкой, сфабрикованной в советское время. Однако это не аргумент, а уловка, вдобавок обоюдоострая. Ведь в таком случае наряду с дневниками Марии Федоровны, самого царя и текстом его отречения можно назвать фальшивым вообще весь корпус письменных источников по истории России периода последнего царствования. А еще некоторое время спустя — заявить, что этой эпохи в отечественной истории вовсе не было. С учетом популярности идей фоменковщины такая перспектива не выглядит столь уж невозможной. Мало того, декларирующие поддельность тех или иных ключевых исторических источников в угоду собственным политическим воззрениям консервативные ученые и публицисты смыкаются со своими идеологическими противниками из левого лагеря. Для тех уже привычным делом стало объявлять подделкой важнейшие исторические источники — от пакта Молотова-Риббентропа[1700] до чего душе угодно. Параллельно с этим продолжается бессовестная фабрикация и издание фальшивых мемуаров Л. П. Берии[1701].

Бесспорно, в советское время был безвозвратно утрачен колоссальный объем исторических источников. Достаточно вспомнить «макулатурные кампании» 1920-1930-х годов — тогда в СССР были утилизированы десятки тысяч тонн архивных документов[1702]. Архивисты молодой страны Советов пребывали в уверенности, что великое множество бумаг попросту не содержит сведений, заслуживающих чьего-либо внимания и уже потому может и должно быть уничтожено. Конечно, дальше всех шагнул академик М. Н. Покровский, декларировавший: «Вся ту масса бумаги, которую оставил XIX век, — категорически за это можно ручаться — никогда ни при каких условиях не будет просмотрена… Из всех бумаг — ⅘ или ⅔, во всяком случае, будет утилизировано, продано по рублю за пуд или сколько причитается. Это процентов на 75 покроет содержание штатов [архивов]»[1703].

Понятно, что в стране тогда царил «бумажный голод» — о нем восклицал, например, М. Л. Вельтман (М. П. Павлович) в своей разгромной рецензии на издание «250 дней в Царской Ставке»: «Неужели в этот неимоверно тяжелый период бумажного кризиса. можно быть настолько расточительным, настолько безумным, чтобы допускать печатание книг в 880 стр[аниц] вроде увесистого булыжника, брошенного Мих[аилом] Лемке в лоб наивному читателю, неосторожно поинтересовавшемуся его работой. Подобного бездарного “дневника” не знает ни европейская, ни русская литература»[1704]. Однако назвать деяния такого размаха иначе нежели преступными я, как историк, не могу. Затем архивы были переданы в ведение органов внутренних дел, и вплоть до «архивной революции» начала 1990-х доступ даже специалистов к великому множеству источников был серьезно ограничен. Уничтожать подлинные документы, чтобы вместо них наводнить архивы подделками, а затем укрыть их за семью печатями? Абсурд, приемлемый лишь для сознательно идущих сегодня на самообман.

Действительно веским аргументом в пользу юридической ничтожности отречения Николая II, вдобавок чуждым какой-либо конспирологии, является отсутствие у императора права отрекаться от престола за себя самого, а тем более за цесаревича Алексея. По иронии судьбы, его оставил потомкам не кто иной, как Милюков: «Не имея под руками текста манифеста имп[ератора] Павла о престолонаследии, мы не сообразили тогда, что самый акт царя был незаконен. Он мог отречься за себя, но не имел права отрекаться за сына»[1705]. Нет причин подозревать столь опытного политика в незнании тонкостей российского законодательства. В чем же заключалась загвоздка?