Фронт и тыл Великой войны полностью

Кстати, об Австро-Венгрии: смерть императора Франца-Иосифа в ноябре 1916 года вряд ли кого-то удивила. И конечно, не оттого, что Вена поголовно зачитывалась «пророчествами» мадам де Таб. Сей старец прожил долгую жизнь и стал символом своей многоликой державы. Отношение к его наследникам, Карлу I и Ците Бурбон-Пармской было уже совсем иным. И Вена, и глубинка полнились слухами о бессчетных кутежах нового императора. Вскоре его наградили прозвищем «Карл Внезапный» из-за беспорядочных решений. Суждения о молодости и неопытности государя на этом фоне выглядели еще сравнительно мягкими: «В чем разница между Юлием Цезарем и им [Карлом I]? Цезарь — пришел, увидел и победил; он же, когда победили, пришел и увидел!». Слухи об императрице Ците были еще более безжалостными. Ее итальянское происхождение, военная служба братьев на стороне Антанты, — этого было достаточно. Когда же мирная инициатива Карла I («дело принца Сикста»[450]) стала достоянием общественности, репутацию Габсбургов уже вряд ли могло спасти даже чудо. Летом 1918 года пресса обвинила Циту в выдаче итальянцам военных планов, якобы ставшей причиной поражения австро-венгерской армии в битве при Пьяве[451]. Это вам ничего не напоминает?..

Суеверия не миновали ни рядовых фронтовиков, ни царствующих особ. Вильгельм II берег трилистник о четырех листках, якобы помогавший еще деду кайзера.

А Николай II, по воспоминаниям лейб-казака Тимофея Ящика, «…утром отправлялся гулять в парк, то я следовал за ним <…> Когда он находил подкову, а так как царь твердо верил, что подкова приносит счастье, то каждый раз я должен был забирать ее с собой домой»[452]. Однако то лишь частные примеры общего явления.

Согласно определению кандидата исторических наук В. Б. Аксенова, «иррационализация массового сознания» в России проявилась в период Первой мировой на селе — в суевериях, а в городе — в виде слухов и спроса на мистицизм[453]. И толки, и предрассудки неизбежно достигали фронта, где и без того хватало «сверхъестественного», но возникали они не просто так, ниоткуда или только лишь из прошлого. В деревне предпосылками тому служили попытки истолковать причины войны и отыскать ответ на остающийся нерешенным земельный вопрос во всей его полноте: с отрывом крестьян от пахоты, их недоверием к земствам, планами на шкуру неубитого медведя — немецкую и австрийскую землю и вместе с тем реквизициями и разверсткой на своей земле. Уверенность в том, что Николай II «продал Россию Вильгельму и войну затеял с целью уничтожить людей, чтобы не наделять их землей»[454], может служить наглядной иллюстрацией к вышесказанному. Что до города, то он пребывал в состоянии сильнейшего стресса, постоянно подогреваемого известиями с войны.

Касаемо же передовой — пожалуй, лучше всех причины всплеска суеверий и слухов объяснил Марк Блок, выдающийся французский историк и ветеран Первой мировой. С одной стороны, ужасы войны притупляли критическое мышление и убавляли скепсис. Обстрел русскими Берлина, признавался Блок, был чересчур соблазнительным образом, чтобы отвергать его[455]. С другой — раздолье для сплетен на всех без исключения фронтах создала призванная бороться с ними цензура. Выхолостив прессу, она тем самым не только внушила людям в окопах, что правдой может быть все, кроме дозволенного к публикации. Цензура еще и возродила устную традицию, «мать легенд и мифов», древнейший «солдатский телеграф», который в условиях нехватки печатного слова и недоверия к официозу работал бесперебойно. Это справедливо и в отношении ходивших по траншеям из рук в руки прокламаций, призывавших солдат к сдаче в плен, неповиновению начальству и т. д. Миграция «уток» между фронтом и тылом наблюдалась и на Западном фронте, подчас заметно влияя на общественное мнение. Например, К. И. Чуковский писал об этом С. О. Грузенбергу 28 января (10 февраля) 1915 года: «В начале октября в английскую прессу проникло известие (кажется, ложное), будто Гауптман в своем ответе Ромэну Роллану утверждал, что каждый нем[ецкий] солдат хранит в своем ранце вместе с Библией сочинения Ницше. Все газеты вскипели, и имя Ницше стало в Англии таким же синонимом всего злобного, темного, черного — как и имя Вильгельма».