В госпитале появилось новое оборудование — современный рентген, УЗИ-аппарат. Но Елена по-прежнему больше доверяла своим рукам и интуиции. «Техника может подвести», говорила она молодым врачам, «а врачебное чутье — никогда».
Вечерами, когда выдавалась редкая минута покоя, они с Андреем сидели в своей маленькой палатке. Он массировал её уставшие руки, рассказывал о сложных случаях в своей смене.
«Знаешь, что самое трудное?», спросила она однажды. «Не сами операции. А письма матерям. Особенно когда не успеваем спасти».
«Я видел, как ты плачешь по ночам», тихо сказал он. «Но утром снова собираешься и идешь в операционную. В этом вся ты — Вишневская и Северова одновременно».
Испытания приходили разные. Однажды во время операции отключилось электричество. Пришлось заканчивать при свечах. В другой раз закончились специальные нити для швов — использовали обычные, стерилизованные кипячением. Но самым страшным был день, когда прямым попаданием разбило операционную.
«Все в укрытие!», кричал начмед. Но Елена не могла уйти — на столе лежал раненый с открытой полостной операцией. Андрей остался с ней. Они оперировали под обстрелом, прикрывая рану от падающей штукатурки.
«Я не брошу его», твердо сказала она. «Папа в Афгане и не такое выдерживал».
И снова появилось то самое сияние — словно невидимый купол защищал операционную от снарядов. Они спасли того бойца. А потом вместе со всеми восстанавливали разрушенное отделение.
«Вы — настоящая», сказал ей после этого случая пожилой медбрат. «Такой же свет от вас идет, как от вашего отцав Афгане. Я ведь с ним служил, знаю».
К концу второго месяца командировки их госпиталь стал одним из лучших в зоне конфликта. Сюда везли самых сложных раненых, здесь обучались молодые врачи, сюда приезжали за опытом коллеги из других медицинских подразделений.
«Представляешь», сказал однажды Андрей, «а ведь это уже третье поколение. Деды в Сталинграде, отцы в Афганистане, мы — здесь. И везде одно и то же — спасать, учить, передавать опыт».
В тот вечер они получили письмо из дома. Александр Сергеевич писал: «Горжусь вами, дети. Но будьте осторожны — война не прощает самонадеянности. И еще — Люба заканчивает первый курс. Просится к вам на практику».
Елена побледнела, читая последние строки. Младшая сестра в военном госпитале? Нет, только не это. Но где-то в глубине души она знала — не удержать. Люба — такая же Вишневская. У неё та же врачебная судьба.
«Что ответим?», спросил Андрей.
Елена долго смотрела на фотографию семьи, прикрепленную над походной койкой. Три поколения врачей смотрели на неё с карточки, и в их глазах она читала один и тот же огонь — огонь служения.
«Правду», наконец сказала она. «Что здесь страшно. Что здесь опасно. И что здесь — настоящее. То самое, ради чего мы выбрали этот путь».
Над госпиталем снова разливалось вечернее сияние. Где-то вдалеке рвались снаряды, но здесь, под защитой ангелов-хранителей, продолжалась главная работа — спасение жизней.
А через неделю в госпиталь приехала Люба.
Люба появилась в госпитале на рассвете — худенькая, в белом халате поверх военной формы, с рюкзаком за плечами. Елена увидела её из операционной и замерла — сестренка, её маленькая Любушка здесь, под обстрелами.
«Товарищ начмед», голос Любы звучал по-взрослому твердо, «студентка первого курса Смоленского мединститута Любовь Вишневская прибыла для прохождения практики».
«Вишневская?», начмед внимательно посмотрел на девушку. «Третье поколение значит. Что ж, определим вас в перевязочную для начала».
Но судьба распорядилась иначе. В тот же день привезли тяжелораненых — подорвались на мине. Люба бросилась помогать, действуя четко и уверенно, словно всю жизнь работала в военном госпитале.
«Откуда ты знаешь, что делать?», спросила потом Елена.
«А я папины конспекты наизусть выучила», просто ответила сестра. «И дедушкины записи. И твои письма перечитывала. Я ведь готовилась, Лена. Я знала, что моё место здесь».
В её глазах горел тот же огонь, что Елена видела в зеркале, что помнила в глазах отца, что знала по фотографиям деда. Огонь призвания, передающийся в их роду от поколения к поколению.
«Знаешь», сказал вечером Андрей, «она удивительно похожа на тебя. Те же движения, тот же взгляд. Словно время повернулось вспять, и я снова вижу тебя студенткой».
А над госпиталем разливалось особенно яркое сияние — словно все ангелыхранители слетелись посмотреть на новое поколение врачей рода Вишневских.
Люба училась жадно, впитывая каждое слово, каждое движение. Днем — в перевязочной, вечерами — на лекциях Елены для молодых врачей. Она вела подробный дневник, как когда-то их отец в Афганистане.
«Сегодня видела, как сестра оперировала осколочное ранение», писала она. «Её руки словно светились изнутри. Наверное, так же оперировал дедушка в Сталинграде. И папа в Кабуле. Интересно, смогу ли я когда-нибудь так же?»
Елена заметила — в присутствии Любы раненые быстрее шли на поправку. Она умела находить нужные слова, могла рассмешить даже самых тяжелых пациентов. «Солнышко наше», называли её бойцы.
