И вдруг голова Семёна скользнула между ног Фроси, обцеловывая атлас внутренней стороны бёдер, он впился ртом в разбухшее от неимоверного желания лоно, проникая языком в пышущие жаром, истекающие вожделенной влагой глубины, выныривая и нежно касаясь кончиком языка трепещущего выступа. Бёдра женщины обхватили голову искусителя, движения навстречу набрали невероятную скорость, она разразилась бурным оргазмом, сопровождающийся истошным криком раненного зверя или подбитой птицы. Тело Фроси распласталось на меху шубы, кровь толчками билась в висках, в голове шумело, каждая клеточка тела жила воспоминаниями поцелуев, губ и языка, сквозь прерывистое дыхание раздавались затихающие стоны, и в этот момент… опытный любовник приподнялся на руках, мягко пальцами раздвинул сочившееся от бурного оргазма лоно и медленно, медленно вошёл в него своим вздыбившимся скакуном, погружаясь в глубины давно жаждущей соития плоти. На миг женщине показалось, что кровь остановилась, зазвенело в ушах. Появилось такое ощущение, что все чувства сконцентрировались в слиянии двух ищущих наслаждения органах. И разом, казалось бы, остывающая плоть женщины возродилось к жизни. Она выгибалась и выгибала навстречу партнёру своё сильное тело, ноги непроизвольно поднялись вверх и два пронзительных крика — мужчины и женщины — одновременно разорвали тишину, опадая прерывистым дыханием.
Фрося лежала, прикрыв глаза, а Семён нежно целовал её во влажные веки и реснички, в опухшие, потрескавшиеся губы, ушки и за ушками, по шее возвращаясь опять к губам. Она мягко его отстранила, села, стеснительно прикрывшись углом шубы и заливисто засмеялась:
— О, только ради этого стоило проехать десять тысяч километров. Мне уже почти тридцать семь лет, ты будешь помладше, но ненамного. До сих пор я не смогла обрести ни надёжного любящего мужа, ни получила и маленькой толики постельного бабьего счастья… но за эти несколько минут я получила то, что можно будет вспоминать до конца своих дней… И неважно, как сложатся наши отношения, я ни на что особенное не претендую, мне достаточно сейчас вот этой любви, я готова её черпать ковшом большой медведицы, и мне наплевать на все разговоры вокруг, только не на мнение обо мне сына. Я поняла, что ты очень опытный любовник и сколько у тебя было женщин, представить не берусь, да и не хочу. Возможно, я новая игрушка в твоих жаждущих развлечения руках и я готова ею быть, но единственной, пока ты играешь со мной. Ай, ничего не говори, тебе лучше идёт, когда ты молчишь и играешь на мне лучше, чем любой баянист на баяне. Сегодня я твоя единственная, это я знаю точно, а что будет завтра, не надо обещаний, я им больше не верю…
Вскоре любовники, одетые в шубы на голое тело и обутые в валенки на босые ноги, бегали по дому — затопили печь, приготовили закуски и выпивку, но всё осталось на столе нетронутым, потому что разгорячённые жаром печи, движением, а главное близостью влекомых друг к другу тел, они слились в долгом нежном поцелуе…
Скинуты шубы и валенки, и они уже под тёплым ватным одеялом жадными руками и губами изучают все впадинки, выступы пылающих желанием тел. И, неважно, что за окном воет вьюга, а на градуснике за минус тридцать, что за плечами у них уже долгая тяжёлая жизнь, что завтра совершенно не выглядит ясным… есть только сегодня, есть только это мгновение, в котором они вдвоём одни на целом свете.
Фрося выбралась из-под одеяла, вскочила на ноги, подняла за руки сопротивляющегося Семёна и затанцевала от холода и счастья:
— Ну, хозяин, грей хату и корми гостью.
Она совсем не стеснялась своего обнажённого тела, а ведь она впервые демонстрировала его при ярком свете, а мужчина бежал по нему пылающим взглядом и жаркими губами:
— Сёма, Сёма, хватит, хватит, я сейчас сомлею в твоих руках…
Счастливая женщина подставила свои распухшие от поцелуев уста для очередного слияния с губами опьянённого любовью мужчины. Чуть не чуть они оторвались друг от друга, даже их жаркая любовь не могла нагреть стылый воздух избы. Накинув на голые тела полушубки, а на ноги валенки недавние страстные любовники забегали по дому, по новой растапливая печь и накрывая стол для позднего ужина, на них напал невероятный голод. Они шалили за столом, как малые дети, то подбрасывая, друг к другу в тарелку лакомые кусочки, то облизывая, друг другу руки и губы, надолго опять замирая в поцелуе:
— Фросенька, солнышко моё ясное, а не пойти ли нам опять в постельку?…
— Сёмчик, неужто спатьки захотел?
И они, смеясь нырнули под уютное одеяло. Загораясь от ласк ненасытного мужчины, Фрося шептала:
— Сёмочка, ах, ты мой Сёмочка, я уже получила столько наслаждения, сколько не имела за всю свою почти двадцатилетнюю бабью жизнь…
