Григорий Мелик-Авакян:
Экстравагантных поступков у Фрунзика хватало. Помню, снимался он в маленькой роли шофера-увальня в моей картине «О чем шумит река». В третьем часу ночи пятиэтажный дом был разбужен уличной серенадой – под аккомпанемент кларнета и аккордеона пел Фрунзик, взобравшийся по водосточной трубе ко мне на второй этаж с шампуром шашлыка в руке. Это была популярная армянская благодарственная песня, в которую было вставлено мое имя.
Конечно же, так мог резвиться только уроженец старинного армянского города Гюмри, познавший шальную бесшабашность его пропахших вином подвальчиков.
Фрунзик был очень любим народом. В полуторамиллионном Ереване не найдешь человека, не знавшего его. То же было в Тбилиси, Феодосии, Ульяновске, Москве, Петербурге, Бейруте, Лос-Анджелесе, Париже, Торонто… На погранзаставе, куда мы приехали на съемку, у всех скрупулезно проверяли пропуска. У Фрунзика пропуска не просили. Широким жестом пригласили – пройдите!..
Великое право человека, великое право искусства – право на Игру. Он широко пользовался этим правом. В ответ на похвалы после просмотра нового фильма он с артистичным кокетством говорил, что так и не выбрал времени прочесть сценарий и посмотреть фильм. А потом выяснялось, что сценарий он знал назубок, а фильм смотрел трижды.
Совсем небезразличный к предложениям из Москвы и республик сниматься у них, он с гусарской небрежностью говорил: «Обращайтесь к Жоржу Тер-Ованесову. Дайте ему прочесть сценарий. Будет так, как он скажет!»
Левон Тухикян37:
Я помню, мы с Фрунзе играли в шахматы, а играли на лаваш. Кто-то из присутствующих сказал: «Сейчас бы лаваш с шашлыком съесть». И тут Фрунзик поднялся – вы, говорит, оставайтесь, а я пойду. И ушел. Вдруг возвращается в одних трусах и майке, зато с сумками, в которых огурцы, зелень, арбуз, шашлыки. Я его спросил: «Ара, что ты делал в одних трусах и майке на улице?» А он отвечает: «У меня же не было денег, вот я и отдал одежду». Я подумал, что он шутит и спрятал одежду за дверью. А через некоторое время появились парни с рынка и принесли одежду Фрунзика.
Так что же она дала Фрунзику, его всенародная слава? Было ли ему на самом деле так же хорошо, как тем, кому он так щедро дарил праздник своего общения? Помогало ли это ему по жизни и в работе, создавало ли комфортность и душевную гармонию?
