В конце 80-х годов Фрунзика начало тревожить поведение сына. Ваагн стал избегать общества друзей и сверстников. У него пропал интерес к любимому занятию – рисованию. Фрунзика пугал пустой, невидящий взгляд сына. Поначалу все списывались на общее настроение подавленности после землетрясения. Однако постепенно стало очевидным – меланхолия юноши имеет болезненный характер.
Фрунзик забил тревогу. На помощь своему кумиру бросились лучшие врачи Еревана – невропатологи, психиатры. Консультировались со своими западными коллегами, совещались, собирали консилиумы… Потом стали избегать встреч с Фрунзиком. Тянули, откладывали заключение, не решаясь высказать его вслух: болезнь матери передалась сыну по наследству и была неизлечима. На самом деле – это было уже слишком…Воистину на разрыв аорты! А потом всё завертелось в густом, мрачном тумане и пошло кружить по знакомым кругам ада. Такое страшное, зловещее дежавю. Всё как в тот, первый раз с Донарой – ночной кошмар и пытка. Врачи, сокрушенно разводящие руками. И ни тени надежды на выздоровление.
Осенью 1990 года режиссер Вилен Захарян посетил Фрунзика в его однокомнатной квартире. Квартиру в центре города актер после развода оставил Тамар. Сын в очередной раз – в клинике.
