“Как будто нельзя с собой этот пирог взять и в дороге поесть?!” – все еще возмущался в уме Альфред, поднимаясь в комнату, чтобы собрать то, что нужно было одному ему и что за него никто не соберет. К тому же он уже понял, что бессмысленно стоять внизу и пытаться руководить сборами. Возможность изменить сделанное родителями была для его сил на параллельной улице дозволенных действий.
Альфред поднялся по лестнице, отворил дверь и уставился на комнату, в которой провел все свои восемнадцать лет жизни. Когда дом строился, эта комната выдалась достаточно большой, но родители Альфа решили, что новорожденному большая комната не нужна, понадобится, только когда в школу пойдет, поэтому половину комнаты отделили стеной и сделали по иную сторону рабочий кабинет для отца. Верки Сноу был известным человеком в стране: его философские статьи были основной пищей для всего думающего населения.
Когда же Альфред пошел в школу, за комнату никто не взялся – деньги в семье были, но нанимать рабочих не хотелось, а собственные руки никак не могли дойти до перепланировки. Первые пять лет обучения в школе Альф провел в маленькой комнатке с одним окном. В ней даже не помещались стол и кровать вместе – пришлось сооружать двухэтажную систему, у которой сверху – ложе для сна, я внизу – рабочее пространство, перманентно сдобренное творческим беспорядком. Писать у мальчика не получалось, хотя он много раз и пробовал, глядя на отца, но вот любовь к бумажному хаосу оказалась врожденной.
Как раз где-то в классе пятом Альфред решил самостоятельно взяться за обустройство своей комнаты. Но его останавливал тот факт, что за тонкой стеной в одну доску (ночами даже виден полосками пробивающийся сквозь обои свет от папиной лампы) работает его отец. Работает и днем и ночью. Тогда он как раз стал разрабатывать какую-то новую концепцию, которая в последующем получила очень резонансные отклики. Альфред просто не решался выгнать отца с насиженного и нравившегося ему рабочего места, да еще и в разгар большой работы, когда ему надо писать, а кабинета для этого нет.
Мальчик решил подождать немного, хотя бы какого-нибудь творческого затишья. Но оно так и не наступало. Каждую ночь Альф засыпал под звук строчащей печатной машинки. Верки творил без остановки года два, пока у его идеи не появились последователи и огромное количество сторонников. Система заработала сама по себе. Писать он стал меньше, но времени свободного больше не стало – он все время размышлял-размышлял-размышлял. И Альфред уже не стал браться за перестройку комнаты – пять лет, и уж учеба кончится. Ничего страшного. Приедет после университета – тогда и смастерит себе все так, как надо.
Альфред подошел к подоконнику. Возле него стояла пальма – высокая, метра полтора. Он растил ее с десяти лет, и сейчас приходится расстаться. Отъезд на учебу – настолько двойственное явление в жизни, что и не понимаешь, как себя вести – радоваться или разочаровываться.
На столе среди прочих бумаг на глаза Альфреду попался вырванный из книги листок – здесь было больше всего свободного места от печатаных слов. Корявым почерком, с постоянно меняющимся углом написания, был выведен стих. Снизу, в стороне, подписано название – оно придумано уже позже, после нескольких прочтений. Одно слово – позитивно – «Смерть». Сразу под последней строкой, правее – дата. Ему было тогда пятнадцать лет:
Стрела пронзила сердце мне,
И сразу чувство, как во сне.
Я распластался по земле,
И мутно стало в голове.
Неужто это смерть моя
Ползет холодна, как змея?
Шуршит опавшею листвой
Моих рассказов и стихов.
И обвилась вокруг ноги.
Змее я крикнул: «Отпусти!!!
Ведь не хочу я умирать,
Могу я много написать
В свои непрожитые дни!
Я умоляю, отпусти!»
«Судьба приказ мне отдала», –
Ответила и отвела
Свой взгляд от всяких просьб моих.
Меж мертвых и живых
Вдаль от друзей несла меня
Холодная Змея.
И уже позже, в самой Тьме,
Старуха подошла ко мне.
Своей костлявою рукой
Она взяла весь мой покой.
В глаза Старухе посмотрел –
И понял смысл я:
Смерть – это другой предел,
Куда попал и я.
Этот старый стишок давно уже выпал из памяти Альфреда, поэтому читался местами совершенно незнакомым. Ему казалось, будто вообще он видит эти строки впервые, да и писал не он сам. Сейчас в голове Альфа тонкими змеями, как и в стихе, заструилась критика. «Какой непонятный ломаный ритм. Рифма не далеко ушла от него – прыгает туда-сюда. А это что?! В первом четверостишье – подобно глагольной рифме малолетки типа «пить» – «ходить», так же и тут: «мне – сне, земле – голове». Кто так строит стихи?! Да и с чего вообще автору было знать в его пятнадцать лет, как выглядит смерть, почему он говорит, что попал туда? «Шуршит опавшею листвой…» Да у него ни рассказов-то толком, ни стихов нормальных. Зато какие юношеские амбиции: «Могу я много написать». Мог бы – писал бы. Да, в тот день, наверно, ему казалось, что он написал шедевр. А я вот возьму и уничтожу это все! В мусорке это никому уже не будет нужно!»
