Холод пробирал до костей. Мурзайкин перевернулся, лег на живот, но теплее от этого ему не стало. Хорошо бы развести костер да обогреться. Но об этом не стоило и помышлять: он мог привлечь внимание немцев. Да, обрадовался бы противник, попади он в его лапы. Офицер, коммунист, командир отдельной воинской части… Его, конечно же, расстреляли бы, но предварительно подвергли пыткам. Как неожиданно может измениться судьба человека на фронте! Сначала ему явно и откровенно везло — назначен командиром автороты. Его место — позади воюющих воинских полков и батальонов. И в части устроился, можно сказать, с семейным уютом. Мог позволить себе даже некоторые мужские вольности. Жил по принципу: бери от жизни все, что можно. Кто знает, сколько тебе отмерено судьбой? И у начальства был на виду: его, автомобилиста и хозяйственника с большим опытом, взял на заметку сам генерал, заместитель командующего армией по тылу. Он обещал в скором времени перевести капитана Мурзайкина в ПАМ или в свой штаб. Лучше бы, конечно, в ПАМ. Походная автомобильная мастерская — почти что завод. И всегда будет находиться далеко от линии фронта. Как-то Иван Филиппович воспользовался случаем и сообщил генералу, что он в одно время занимал должность директора филиала Горьковского автозавода в Вутлане. (Правда, это была всего-навсего мастерская по ремонту машин М-1, но «филиал» звучит куда громче и солиднее.) И вот вскоре после того, как дивизия заняла огневой рубеж, генерал вызвал к себе Мурзайкина. Наверняка, чтобы повысить по службе. Какая досада, что все так обернулось! Конечно, его вины в случившемся нет, но кто знает, как отнесется к этому командование.
Главное же — суметь добраться до своих. Дважды за эту ночь он едва не оказался в руках у немцев.
Мурзайкин машинально чиркнул спичкой, чтобы закурить. И тут только вспомнил о маскировке. Зажав папиросу в руках, осмотрелся. Вроде нигде никого. Он решил выкурить папиросу и попытаться пройти к лесу, темнеющему на фоне серого небосвода. Там наверняка стоит какая-нибудь наша воинская часть.
Примяв озябшими пальцами угасающий окурок, Мурзайкин стал подниматься с земли. И вдруг окрик: «Хенде хох!» Не успел он обернуться, как ему скрутили руки, рот заткнули тряпкой, куда-то поволокли. Через несколько десятков метров остановились и, как куль с углем, столкнули Мурзайкина в траншею.
От злости и огорчения Иван Филиппович готов был рыдать, рвать землю зубами. Но где уж тут, если изо рта, как из самогонной бочки, торчал грязный вонючий кляп! Это конец. Прощай, сладкая надежда на повышение, прощай жизнь!
Несколько минут, охваченный ужасом, Мурзайкин мычал с зажмуренными глазами. И вдруг, раскрыв их, увидел людей в форме советской армии! Задыхаясь от радости, он начал трепыхаться, надеясь, что его поймут. Но два солдата-верзилы только крепче ухватили его за плечи и поволокли по траншее дальше.
— «Языка» поймали! Немца тащут! Ага, попался, Ганс! — кричали бойцы, находившиеся в ходах сообщения.
Когда вышли к глубокой балке, по дну которой протекал ручеек, два разведчика бодро доложили командиру:
— Товарищ лейтенант, «языка» добыли!
Лейтенант, в нижней холщовой рубахе, с полотенцем на шее, умывался. Вытерев лицо и руки, он обернулся, приказал бойцам обыскать пленного, вытащить из его рта кляп, развязать руки.
И тут Мурзайкин сбросил с плеч маскхалат и предстал перед лейтенантом в полной форме советского капитана.
Разведчики были чрезвычайно сконфужены, но неловкость быстро рассеялась, прибежал молодой сержант и торопливо доложил:
— Справа заходят танки!
Лейтенант, озабоченный сообщением, приказал разведчикам провести капитана Мурзайкина к командиру полка. Через несколько минут Иван Филиппович оказался на НП майора Чигитова.
Мурзайкин быстро принял важный независимый вид, — он попал в свою дивизию, значит, все в порядке, все страхи, опасения позади!
— Меня срочно вызвали в штарм, — рассказывал он, небрежно развалясь перед Чигитовым. — По пути мы напоролись на немецкий патруль. Сергей как дал газа! — молодец парень, не растерялся. Только его и видели. А я решил проявить военную предусмотрительность, сноровку…
Но Чигитов слушал земляка невнимательно. Дивизия получила приказ на рассвете вступить в бой. И вот вражеские танки приближались к деревне, обороняемой его полком. Каждую минуту поступали донесения из батальонов по телефону, через связных.
Майор Чигитов не выпускал из рук телефонной трубки: то просил огня у артиллеристов, то отдавал приказ ввести в бой свой скудный резерв, то требовал поднять в контратаку правый фланг.
Мурзайкин, вначале обиженный холодным приемом, понял — на участке полка дела неважные и майору Чигитову сейчас не до него.
Время от времени Чигитов подходил к стереотрубе, выведенной над землянкой, смотрел на поле боя — тупорылые танки шли на его позиции, покачиваясь, как шлюпки на волнах. За ними темной лавиной ползла вражеская пехота. По танкам наши артиллеристы били прямой наводкой, пулеметы строчили по пехоте, чтобы отсечь ее от прикрытия.