В землянке рядом с майором Чигитовым находился его адъютант, артиллерийский офицер и начальник штаба полка — пожилой седеющий высокий подполковник, фамилию которого Мурзайкин не знал. «Подполковник в подчинении майора», — удивился Иван Филиппович. Мурзайкину с завистью подумалось, что Чигитову могут присвоить в ближайшее время сразу звание полковника, минуя промежуточное — подполковник. Если, конечно, удержится на этом рубеже и не уложит здесь весь личный состав полка.
Иван Филиппович вспомнил свои рабфаковские годы. Кирилл Чигитов заявился к нему в Москву с холщовой котомкой, без средств к существованию. А он в то время был оперившимся москвичом, учился на рабфаке, имел койку в общежитии, с ним кокетничали девушки из горной академии. Да и Харьяс Харитонова не сторонилась его. Но позже их места на общественной лестнице переместились. Чигитов вырвался вперед. И теперь, на фронте, он был по званию и положению выше Мурзайкина.
«Зато я нахожусь подальше от линии огня и имею возможность бывать даже в Москве, а ты не смеешь явиться без вызова даже в штаб дивизии. Да и жизнь твоя все время висит на волоске», — мстительно заключил Иван Филиппович и облегченно крякнул.
Чигитов, вспомнив о нем, предложил взглянуть в стереотрубу.
— Видишь, как горит немецкий танк? Наши прямой наводкой долбанули.
Мурзайкин похвалил артиллеристов, спросил Чигитова, как бы ему побыстрее пройти в штаб дивизии, а оттуда он сможет переброситься к заместителю командующего армией, который ждет его для выполнения специального задания. Так и сказал: «задания», хотя сам понимал, что речь могла идти в лучшем случае о новом назначении. По выражению лица Чигитова понял, командиру полка не до него. Мурзайкин решил спросить о дороге в штаб кого-нибудь из связных, сидящих в траншее. Он вышел из землянки НП и двинулся по траншее к открытой балке. Там, в укрытии, деловито текла своя жизнь. Один пожилой солдат чистил картошку, другой кипятил на таганке воду, третий доставал из черного ящика из-под снарядов консервы. Здесь же были медицинская сестра с большой сумкой, парикмахер, правящий бритву на оселке, и телефонист с аппаратом. Главный над ними, старшина, весь обтянутый ремнями цвета зрелого апельсина с внушительным трофейным парабеллумом на боку, лихо козырнул капитану Мурзайкину и стал отвечать на его вопросы. В это время в небе появился немецкий самолет.
— Каракатица, — определил старшина, задрав голову. — Разведчик. Давайте все в укрытие!
У правого обрыва балки зияла большая дыра — ход в землянку, напоминавшую шахтную штольню.
В землянке было довольно уютно — стол, две кровати, застланные белыми простынями. Стены и потолок обшиты тесом, пол посыпан сухим песком. Возле двери на гвоздях висели шинели с петлицами майора и батальонного комиссара.
Немецкий разведчик недолго кружил над расположением полка. Как только он скрылся, старшина разрешил всем выйти из укрытия и заняться своими делами, а капитану Мурзайкину предложил умыться и попробовать солдатской каши, которую тотчас поднес расторопный боец.
Не успел Мурзайкин справиться с завтраком, как телефонист крикнул, держа трубку у щеки:
— Приказано всем занять свои места! За танками опять поднялась пехота.
Повар, парикмахер, медсестра, старшина, телефонист, ординарец, что приносил бачок с кашей, — все оставили свои нехитрые дела и, взяв винтовки и гранаты, расположились в подготовленных боевых ячейках. Старшина и Мурзайкину вручил винтовку с патронами. Ему в траншее было указано место рядом с поваром. Ивану Филипповичу, хотя и не терпелось побыстрее выбраться отсюда в штаб дивизии, пришлось смириться. Он отчетливо видел, как три танка, обогнув какое-то препятствие, вышли на прямую и двинулись на позиции. За ними, пригибаясь, следовали пехотинцы в касках и с автоматами в руках. Мурзайкин с сожалением отметил, что наши бойцы были вооружены только винтовками и гранатами.