— Четырнадцать. И все сильно изношенные.
— Ну, ну… я так и знал: новые моторы, аккумуляторы, гусеницы да рации тебе подавай. Так?
— Так.
— Пока ничего нет. Ждем эшелон с запчастями с Урала. Так что не егози! Поживи, отдохни в человеческих условиях. Наверное, всю зиму в землянках валялся? Знаешь что, я тебе помогу устроиться на хорошую квартиру. А хочешь — в Вутлан смотайся, на город нашей юности посмотри, я туда частенько своих представителей посылаю за запчастями.
Мысли Иревли перенеслись в далекий чувашский край. Мурзайкин сказал, что получает оттуда запчасти для танков. Какой же завод их выпускает?
Иван Филиппович пояснил:
— В наш Вутлан эвакуирован «Укрмаш». Теперь ты этот город не узнаешь, туда до черта понаехало всяких предприятий — текстильная фабрика, авиационный завод, Дарницкий завод. Нет, правда, слетай, если хочешь. Я тебе разом устрою командировку.
— А сам-то сумел там побывать?
— Нет, самому как-то неудобно. Пришьют злоупотребление служебным положением или еще какого зверя. А для друга — это сколько угодно. Доложу командующему, и за пару часов перебросишься в близкие нашим сердцам места. Дочери моей, Аннушке, посылочку занесешь. Мы многие малогабаритные запчасти и приборы доставляем своей авиацией. Ну как, решено?
— Пока мои танки будут стоять без движения, я никуда от них ни на шаг не отлучусь, — решительно отказался Леонид Васильевич. — Новые моторы дашь?
— Сколько нужно?
— Хотя бы для пяти машин.
— Четыре, так и быть, получишь, на пятую поставишь двигатель с капремонта. Слушай, Леонид, а где твоя жена? Ты уж извини меня, заболтались, сразу не поинтересовался.
Глаза Иревли тотчас потеплели.
— Моника работает в латвийском правительстве.
— Куда эвакуирована?
— Пока в Москве, но оперативная группа уже при штабе фронта. Скоро Латвия будет освобождена.
— С тебя трофей. Имей в виду. Ведь мы, тыловики, почти не видим и не чувствуем войны. — На лице Ивана Филипповича появилась улыбка, значение которой Иревли не понял: то ли Мурзайкин похвалился своей удачливостью, то ли в самом деле завидовал чужим героическим будням. — Про судьбу Харьяс Чигитовой слыхал?
— В плену, говорят, она, — отозвался Леонид Васильевич.
— Да, трудно сказать, чем это для нее кончится. Сам Чигитов вроде бы воюет все в той же дивизии, командует тем же полком. В начале войны получил подполковника и с тех пор ни в чем никакого продвижения. Ранение, что ли, помешало…
По тому, как Мурзайкин опять вскинул свой заплывший жирком подбородок, было ясно, он-то доволен своей военной карьерой — от командира автороты подняться до начальника фронтовой рембазы, все равно что мастеру возвыситься до поста директора завода.
Леонид Васильевич не ошибся относительно роли женщины в цветастом платье в жизни Мурзайкина, поэтому не сразу решился поинтересоваться Угой Атласовной.
Но такие чувства, как вина, угрызения совести, Ивану Филипповичу, как видно, были чужды.
— Уга? — как ни в чем не бывало ответил Мурзайкин. — Она в Москве, в Лефортовском госпитале работает. Вот, наверное, ей раздолье, выбирай любого, от лейтенанта до генерала! Да черт с ней! Я ведь тоже святого из себя не корчу. В такое опасное для жизни время не до сантиментов. Война, она матушка такая — или все дает, или все отнимает! Так я говорю или не так? А, может, ты причислен к лику святых? Ну и дурак! Впрочем, живи, как знаешь… И вообще… Какое дело мне до тебя, тебе до меня? Ведь правда? По морде вижу — не согласен. Коммунистическая мораль, мол, и так далее и тому подобное… Ну и черт с тобой! Видал я таких! Уходишь? Подожди, сейчас вызову своего порученца, он покажет тебе квартиру. Думаешь, Мурзайкин подвыпил и обо всем забыл? Как бы не так! У меня тут, — он покрутил пальцем у виска, — всегда варит.
После многих месяцев напряженной фронтовой жизни Иревли с каким-то неосознанным удивлением смотрел на людей — мужчин и женщин — в гражданской одежде. Ему казалось странным, чуть не предосудительным, что многие женщины были прилично одеты, красили губы… Да и мужчины… По тому, как весело и непринужденно горожане вели себя, хотелось подумать, что война уж кончилась, а то и никогда не начиналась…
Заняв кровать в общежитии, Леонид Васильевич написал жене письмо и по пути на рембазу завернул на почту, чтобы отправить его. На рембазе Иревли разыскал Леонтия Максимовича Стемасова, командира роты по текущему ремонту танков.
Тот искренне обрадовался, увидев Иревли, не удержался от воспоминаний:
— Выходит, бросили газетное ремесло? А ведь я к вам, бывало, наведывался в редакцию. Я тогда в Мытищах жил. Хорошее было время! Между прочим, слышал, что вы подались в военную академию, но думал, что по политчасти. А вы, оказывается, танкистом заделались! Слушайте, Леонид Васильевич, а не сходить ли нам с вами в баньку? Воды горячей сколько душе угодно. И парилка имеется. А какое белье дают взамен грязного! Нет, поезд-баня — сущий рай для фронтовика!
— От чего-чего, а от бани не откажусь.