Никто не знал, какое отношение к медицине имела Харьяс, но как-то уж повелось, что она давала те или иные советы больным, и к ней стали обращаться, как к медичке.
Чигитова рада была хоть чем-то быть полезной своим людям и не отказывалась сходить к заболевшему, если даже ее будили после изнурительного трудового дня среди ночи.
У девушки из восьмого барака, несомненно, была высокая температура. Больная жаловалась на сильную слабость, головную боль, кашель. Она чувствовала недомогание уже несколько дней, обращалась к мастеру, но тот не освободил ее от работы. Сегодня ей стало совсем плохо, а работала на сквозняке — вывозила на тачке металлическую стружку из цеха. К вечеру девушка едва держалась на ногах, но с завода до лагеря должна была идти, как всегда, пешком.
Харьяс высказала предположение, что у нее воспаление легких или грипп. И в том и другом случае нужен покой, постельный режим, хорошее питание. Уточнить же диагноз должен врач, но где его взять? Да и медикаменты… Харьяс пошла в комендатуру. Но в аптечке лагеря, кроме настойки йода и пургена, ничего не оказалось. Чтобы купить аспирин, сульфидин, нужны были деньги. Аня побежала в барак к Варе, Шуре, рассказала им об этом. Решили обратиться к французским друзьям. Жаннет, чуткая, сердобольная женщина, шепнула девушкам:
— Нужно обратиться к Жаку Кутюрье, — он врач.
— Тот, который работает землекопом?
— Уи, уи[5], — закивала головой Жаннет. — Бьен доктор![6]
Жака Кутюрье вскоре разыскали. Он побежал в свою комнату, порылся в чемоданчике, взял оттуда все необходимое — фонендоскоп, градусник, оставшиеся пакетики с таблетками.
У больной оказалось двустороннее воспаление легких.
Могли помочь лишь антибиотики: организм ослаблен, болезнь запущена. Антибиотиков у Кутюрье не было. Договорились с комендантом — они соберут деньги, сходят в аптеку, купят нужные медикаменты.
— Жак, можно я с вами схожу в аптеку? — попросилась Шура.
— Уи, уи, о, да! — воскликнул француз. — Я буду сказать комендант, ви есть со мной.
Харьяс, Аня и Варя понимающе переглянулись. Шура, выходя из комнаты, многозначительно подмигнула подругам: «лучшего случая не предоставится — на улице вечереет, за ночь можно уйти далеко…»
— Ни пуха ни пера, — шепнула Харьяс. — Девчата, сухари…
Все кинулись к своим постелям, разворошили их. Догнав Шуру, Аня сунула в карманы ее пиджака все скопленное богатство — несколько черствых кусочков хлеба.
Через полчаса вернулся Кутюрье. У него был опечаленный вид. Он шепнул Харьяс:
— Когда я возвращался, меня задержали, спросили: где девочка, которая была с тобой? Я ответил — скоро придет, пошла в другую аптеку. Но мне не поверили, подняли тревогу…
Через несколько часов в комнату втолкнули Шуру. Она была избита, истерзана, вся в крови.
— Негодяи, догадались, — прошептала девушка опухшими губами. — Собак пустили по следу. — И потеряла сознание…
Харьяс, Аня и Варя уложили подругу в постель, обработали ее раны, переодели. И всю ночь просидели рядом с ней не сомкнув глаз.
Шуру должны были отправить в концлагерь. Но, очевидно, решив дать предметный урок остальным узникам, оставили здесь, в лагере, но несколько дней продержали в карцере по колени в ледяной воде. Шура харкала кровью, с трудом поворачивалась в постели, у нее стали опухать суставы рук и ног. Жак Кутюрье, осмотрев ее, сказал:
— Отбили легкие, вызвали ревматизм. О негодяи! Когда же все это кончится? — на его глазах заблестели слезы.
Больных среди обитателей лагеря становилось все больше. Сказывалось хроническое недоедание, тяжелый труд.
Все, кто еще мог ходить, добровольно брали на себя обязанность заботиться о занемогших товарищах.
Французы договорились между собой — третью часть продуктов, получаемых с родины, отдавать русским, в первую очередь больным.
— Жаннет, — как-то обратилась к француженке Харьяс, — вы не знаете, почему в последние дни так бесятся немцы?
— Ваши войска под Кенигсбергом разгромили армию Гитлера и сразу оказались возле Штеттина, — объяснила Жаннет.
— Это правда? Откуда вы знаете?
— У наших друзей из другого лагеря есть радиоприемник. На заводе во время обеденного перерыва они рассказывают нам о новостях на фронте.
Харьяс показалось, что у нее за спиной выросли крылья.
Вскоре весть о поражении гитлеровской армии в Восточной Пруссии облетела всех иностранцев, согнанных на принудительные работы в Росток. Советских граждан поздравляли французы, бельгийцы, голландцы, венгры, югославы, норвежцы…
Теперь уж никто не сомневался, что скоро, совсем скоро придет весть о крахе немецкой армии. Советские войска освободили Варшаву, Познань, взяли Бреслау, Франкфурт на Одере… Дошли до границ Большого Берлина…
В барак вбежала, запыхавшись, Аня. Едва переводя дух, она распахивала двери комнат и кричала:
— Девчата, девчата, наши… Наши танки идут! — и бросалась целовать всех, кто был в комнате. Потом бежала дальше. Ее понимали не вдруг. Вернее, не сразу верили в услышанное: после стольких лет неволи не просто было представить себе, что по ненавистной земле фашистов идут наши танки! А с ними освобождение…