Всюду ходили исхудалые, полуживые люди. Они слезно выпрашивали кусочек хлеба у таких же голодных соотечественников. Здесь же бродили потерявшие родителей или просто брошенные на произвол судьбы дети. Некоторые из них были испуганными, заплаканными, другие же выглядели отрешенными от всего на свете.
Харитонова насмотрелась здесь на такое, что в другое время ей показалось бы невероятным. Она страстно хотела вырваться из этого ада.
Вновь попыталась пробить себе дорогу сквозь густую и шумную толпу к окошку, где продавались билеты на поезд. Но из этого опять ничего не вышло: не хватило сил, а тут еще руки заняты мешком и Сергушем. Харьяс сумела продвинуться вперед всего на два-три шага. Внезапно толпа отхлынула, оглашая воздух криками, ругательствами и взаимными попреками. Харьяс вместе с плачущим Сергушем оказалась выброшенной из людского водоворота.
Отдышавшись, она подошла к бревну, что лежало на краю железнодорожного полотна, села рядом с двумя чувашками и стала успокаивать сына.
— Ах, какой ребеночек у тебя хороший!.. Тебе, поди, легче живется: с маленькими детьми все же иногда подают. А нас вот только гонят отовсюду, — сказала одна из женщин, завистливо поглядывая на Сергуша.
Где-то вдали послышались гудки паровоза, потом над крышами зданий показались клубы черного дыма. Люди заволновались, забегали, как на пожаре. Харьяс укутала Сергуша и тоже направилась к станционному зданию, перед которым только что остановились два встречных состава. Она со страхом смотрела на толпу, суетившуюся около прибывшего из Москвы поезда. И тут заметила среди чужих и незнакомых людей военного с красной повязкой на рукаве. Он был очень похож на того человека, который год назад увез дочь учителя, Маню, в Казань. Харьяс забыла его фамилию, но хорошо запомнила внешность. Да, это, несомненно, был он, брат Ануш. Харьяс стала пробираться вперед, туда, где стоял молодой человек с красной повязкой. Но он поздоровался за руку с вышедшими из вагона тремя мужчинами и маленькой, просто одетой женщиной, и вместе с ними пошел к станционному зданию. Харьяс тоже поспешила туда. Военный и его спутники остановились на платформе. Их тотчас тесным кольцом окружила толпа.
Брат Ануш, призывая людей к тишине, снял с руки красную повязку, помахал ею и начал что-то говорить по-чувашски.
Харьяс не сразу поняла, что он открывает митинг по случаю прибытия в республику первого поезда с продуктами из пролетарской Москвы, который сопровождали делегатка из столицы и представители чехословацких рабочих.
Харитонова рассеянно слушала оратора. Она думала лишь о том, как бы ей побыстрее пробраться к этому человеку и поговорить с ним. Он, конечно же, ей поможет.
Между тем толпа перед станционным зданием быстро увеличилась, отовсюду бежали мужчины, женщины, дети. Все хотели услышать, что им скажет военный, и взглянуть на представителей из Москвы и из-за границы.
Харьяс не только не могла продвинуться вперед, а наоборот, все отступала назад. Она боялась, как бы толпа не смяла ее с Сергушем. Когда брат Ануш закончил свою речь, выступили иностранные делегаты, а затем женщина-москвичка. Она сказала, что столичный пролетариат не допустит, чтобы дети рабочих и крестьян гибли от голода. С завтрашнего дня начнется эвакуация голодающей детворы.
Толпа заволновалась, зашумела. Кто-то кричал слова благодарности, а кто-то требовал поголовной эвакуации чувашских детей.
Митинг подходил к концу. Делегаты спустились с импровизированной трибуны. Харьяс вновь кинулась в толпу, чтобы пробраться к брату Ануш. Только он мог ей помочь. Но через минуту их так сжали, что Сергуш зарыдал громко и испуганно.
Люди стали выговаривать женщине — разве можно лезть в такую давку с ребенком! Ничего не слыша, Харьяс с трудом выбралась обратно и побежала через железнодорожные пути к поездам. Она надеялась встретить там кого-нибудь из знакомых и на время оставить Сергуша.
Вокруг поездов творилось что-то несусветное. Люди, отталкивая друг друга, лезли на подножки и крыши вагонов, висли на буферах.
От Харьяс все нетерпеливо отмахивались, ее никто не узнавал. Она повернула обратно и, тяжело дыша и спотыкаясь о рельсы и шпалы, побежала к бревну, на котором недавно сидела. Те две чувашки все еще были там. Харьяс, чуть не плача, попросила их присмотреть за сыном. Женщины согласились и, как показалось ей, очень охотно.
Перед станционным зданием никого не было. Измученная, отчаявшаяся, Харитонова стала расспрашивать всех, попадавшихся ей навстречу, куда, в какую сторону ушли военный с красной повязкой на рукаве и делегаты. И слышала самые разноречивые ответы. Наконец, ворвавшись в какое-то помещение, узнала, что люди, которых она ищет, вероятно, уже уехали в Чебоксары.
Харьяс побежала к шоссе, ведущему в столицу республики. Перед домом, с красным плакатом, стояла пара лошадей, запряженных в большую кошевку. В ней сидели женщина-москвичка, иностранцы и брат Ануш.
Харьяс подбежала к ним и, задыхаясь и глотая слова, обратилась к военному с просьбой: