Фундамент полностью

— Я Харьяс… Помните, вы были в Вутлане и уехали в Казань с Маней? Сижу с ребенком четвертый день, помогите взять билет.

— А, Харьяс!.. — узнал ее военный. — Почему же ты не подошла, когда я был у станции? Теперь, видишь, уезжаем, провожаю гостей…

— Пожалуйста, иначе я загублю ребенка, умоляю вас, не оставьте, — взмолилась женщина. И горько заплакала.

— Не надо волноваться. Скажи начальнику станции, что я просил… Леонид Иревли, мол, просил выдать билет. А куда едешь? — спросил он, набрасывая на плечи чапан.

— В Сибирь… Может, записку дадите, а то не поверит, — попросила Харьяс, чуть-чуть успокоившись.

— Записку писать уже некогда, да и бумаги нет под руками. Ты не беспокойся, он обязательно это сделает для меня, а пока прощай, — успел сказать Иревли.

Ямщик, взобравшись на сиденье, взмахнул кнутом, лошади тронулись и рысцой понеслись по шоссе.

Харьяс поспешила обратно. Она решила сейчас же зайти к начальнику станции. Но, взглянув в ту сторону, где оставила Сергуша, оцепенела от ужаса. Там, на бревне, не было ни ее сына, ни женщин, на которых она его оставила. Не оказалось их и поблизости. Поняв, что это означает, охваченная страхом и отчаянием, Харьяс стала метаться по территории вокзала, налетая на людей, хватая их за руки:

— Вы не видели двух женщин с мальчиком? Вот таким, маленьким, это мой сынок…

Но никто ничего утешительного ей не мог сообщить…

Одни говорили, что видели их сидящими вон на том бревне, другие добавляли, что потом они пошли вон в ту сторону, — третьи возражали — как раз в противоположную. Древний старик, с котомкой и палочкой в руках, сказал, что он заметил, как две бедно одетые женщины с ребенком сели в товарный поезд, только что отошедший на Алатырь.

Это было, пожалуй, самым достоверным, потому что здесь уже не оставалось уголка, где бы с отчаянным воплем — «сынок, мой милый сынок Сергуш!» — не пробежала обезумевшая от горя мать.

На следующий день хроника железнодорожных происшествий пополнилась следующим сообщением:

Стоял знойный июньский день По голубому, как выгоревшее покрывало, небу медленно проплывало солнце, горячее и лучезарное. Над полями, в сухом воздухе, стоял аромат полевых цветов и зрелой пыльцы злаков. Тучные колосья созревающей ржи под редкими наплывами теплого ветерка звенели тонко и весело, суля обильный урожай.

Сочные зеленые лесные урочища, окаймляющие желтеющие нивы, так и манили в свою прохладную освежающую тень.

Стадо, рано утром выгнанное за околицу, разморенное сытостью и зноем, лениво дремало на берегу Эль. Только досужие галки, собираясь в большие стаи, парили над гумнами и громко перекликались, радуясь наступившему изобилию.

Над тусклым зеркалом мельничной запруды, окаймленной чутким камышом, стояла сонная тишина. Ее нарушали лишь ласточки, время от времени с писком мелькавшие в воздухе, подобно черным молниям.

Кируш и Прагусь, проходя мимо запруды, не удержались от искушения, разделись и нырнули в теплую неподвижную воду.

Полуденную тишь взбудоражили звонкие всплески, смех и веселая песня.

поет Прагусь, энергично и размашисто работая руками.

— Эге-ге, — отвечает ему Кируш, распластавшись на воде.

Прагусь плавал вокруг омута, перед мельничным колесом, и бултыхал ногами в такт песне, которую пел.

Вот уже несколько месяцев Кируш жил вместе с Прагусем в его избе. Вскоре после смерти матери он продал дом.

Продал вот почему: народ избрал его председателем сельсовета, и Кируш решил, что обязан всем показать пример полного отречения от частной собственности.

Его друг, Прагусь, возглавлял местный кооператив.

Иной раз целыми ночами парни спорили, размышляли, мечтали о том, какой станет вскоре жизнь, как изменится со временем человеческое сознание, что такое счастье.

Счастье… Что же это такое в самом деле?

С древних времен на этот вопрос люди искали и не находили ответа. Однако многие сходились на том, что «счастье — это если человек и на смертном одре пьет водицу из того ключа, в котором был искупан после рождения».

Или: «счастье, если человек прожил всю жизнь и умер в своей карде».