Лежа в постели, почувствовал, что нестерпимо хочет есть. В котомке нашел сухой кусочек хлеба. Размочил его, съел и запил стаканом чая. Конечно, это не обед, но желудок сразу перестало сводить от голода. Подошел к окну, с высоты четвертого этажа стал смотреть на город. Небо прояснилось, выглянуло солнце. В его лучах окна соседнего дома блестели чисто и ярко. А улицы, как горные реки, бурлили, гудели и плескались.
Именно этот шум, говорящий о высоком жизненном тонусе столицы, вдохновлял Кируша, вселял в него веру в будущее: невозможно, чтобы он не нашел себе здесь места!
Скорее бы прошел сегодняшний, воскресный день. Завтра, чуть свет, он поднимется с постели и помчится на завод. Он обежит все предприятия, стройки, учреждения. Где-нибудь, какая-нибудь для него работа найдется! Не может не найтись!
Вот тогда-то он, наконец, заживет настоящей умной жизнью. Подзаработает денег, приоденется, поступит на рабфак, станет инженером!
Ах, как медленно идет время! Быстрее бы, быстрее наступил завтрашний день!
Мурзайкин вернулся в общежитие поздно вечером. Теперь он выглядел не таким уж важным и неприступным.
— Ну, как ты тут? — с порога спросил он. — Отдохнул? Пришел в себя?
Сняв костюм, аккуратно повесил его на спинку стула, в трусах и майке улегся на кровать поверх одеяла.
— Честно говоря, сначала я рассердился на Анатолия за то, что он подкинул мне такую заботу, — продолжал Иван, — потом вспомнил, как сам приехал в Москву, и злость прошла. Я тогда был таким же, как ты, наивным и неотесанным. Тоже думал — Москва плачет обо мне. А она — то ли не узнала меня, то ли еще чего — словом, никто мне тут не обрадовался. Первое время трудно, ой, как трудно было… Спасибо, ребята поддержали… Ну, а с тобой, я думаю, так: раз уж приехал, посмотри столицу, может, где и работенку подыщешь… Жить пока будем вдвоем. Один студент еще не приехал, а другого на днях в больницу положили, операцию сделали. Вернется не раньше как через полторы-две недели. А теперь гаси свет и давай спать.
Он залез под одеяло и вскоре захрапел. Утром в начало восьмого Мурзайкин вместе с другими рабфаковцами отправился на лекции.
Кируш, выйдя из общежития, потоптался на тротуаре, не зная в какую сторону податься, потом решил сначала отправиться в сторону центра. Хотелось взглянуть на Кремль, Красную площадь, а если удастся, побывать и в Мавзолее Ленина. Экономя деньги, он решил идти пешком. К вечеру беготня по городу до того утомила его, что он, едва волоча ноги, сел в трамвай, чтобы вернуться в общежитие. Здесь он подслушал разговор двух пожилых мужчин:
— На бирже труда был, — сказал один.
— Надежда есть? — спросил другой.
— Пока ничего не предвидится. В очереди торчу шестую неделю, и никаких сдвигов.
— Да, в Москву постоянно прибывают безработные, и всем им нужно выдавать пособие. Как только выдерживает профсоюз!
— До сих пор я еще не обращался за пособием. Но, видно, придется. Столько месяцев без работы!
— Я слышал, будто в Кузнецке началось большое строительство, и туда принимают всех, кто приезжает. Даже не членов профсоюза вроде бы берут. И заработки, говорят, неплохие.
— Если бы не семья, можно бы поехать и в Кузнецк, и еще дальше. А с детворой куда тронешься?
Кирушу очень хотелось узнать, что это за Кузнецк и где он находится. Но спросить об этом незнакомых людей не осмелился.
В общежитии он с нетерпением дожидался Мурзайкина.
— Далеко ли отсюда до Кузнецка? — начал он разговор, как только Иван появился. — Там, говорят, есть работа. Как ты думаешь, примут меня туда, если поехать?
Мурзайкин, не отвечая на вопрос, покопался в кошельке, дал ему тринадцать копеек и попросил купить в ларьке творожный сырок. Кируш понял, что разговор предстоит серьезный и начинать его на голодный желудок Иван не намерен.
Пока Чигитов бегал в ларек, Мурзайкин принес из титана кипятка, нарезал булку, пригласил вернувшегося приятеля к столу. Мягкие белые ломтики, намазанные творожным сырком, казалось, таяли во рту, как сливочное масло. Кируш не сомневался, что в мире нет другой более лакомой пищи, чем эта. «Когда буду получать жалованье, ничего другого есть не буду — только мягкий белый хлеб с сырком», — решил он.
— Значит, задумал податься в Кузнецк… Не ближний свет. Там строят комбинат, но скоро всюду начнутся стройки, — неторопливо прожевывая бутерброд, проговорил Мурзайкин. — Наверное, читаешь газеты? Слышал о пятилетнем плане? Но только тебе надо учиться, а не ехать к черту на кулички. Да и в Москве нечего тебе околачиваться. Поезжай-ка ты обратно в деревню. А будущей осенью постарайся в Чебоксарах поступить на рабфак.
Кируш, пораженный таким оборотом, перестал жевать:
— В Элькасы я не вернусь. Мне стыдно туда возвращаться… — И рассказал, что с ним там произошло.
Мурзайкин, откровенно раздосадованный, тоже перестал есть.