Стоял ясный зимний вечер. Слегка морозило. Под ногами приятно похрустывал снег. По небу, как бы щурясь в улыбке, плыла огромная луна. По ярко освещенной улице торопливо сновали люди. В клубе фабрики «Вискоза» вот-вот начнется фильм «Бабы рязанские». Не мешало бы посмотреть, да не то настроение…
В душе Анатолия бушевала ненависть к Кирушу, он клял себя: «И на кой шайтан я его направил в Москву. Всюду он мне становится поперек дороги!»
С языка Кируша также готов был сорваться упрек: «Брось обижаться на людей. Не меня, — другого бы приняли. Сам же во всем виноват, пустомеля!»
Анатолий, как бы почувствовав настроение друга, шел молча.
Миновали вагонный завод, подошли к мостику, повисшему над заснеженным оврагом. Здесь, на открытом для ветра месте, Яндураев, зябко поежившись, поднял меховой воротник спортивной куртки.
— Заглянем, что ли? — кивнув на деревянную хибарку с вывеской «Закусочная», чужим жестким голосом пригласил он. И пинком ноги приоткрыл стеклянную дверь.
В зале было накурено и жарко, как в сельской караулке.
За высокими круглыми столиками стояли мужчины и потягивали пиво. Среди них оказались знакомые Яндураева, они радушно здоровались с ним, приглашали к себе. Анатолий, холодно ответив на приветствия, потащил Чигитова в дальний угол. Выпил большую граненую кружку слегка подсоленного пива, заговорил:
— Перехожу учиться на дневной рабфак. Попробую жить на одной стипендии. Знаю, будет трудно, но как-нибудь… Надо как можно скорее поступить в институт.
Кируш обрадовался перемене его настроения:
— А почему бы тебе не вернуться в типографию? Там тебя снова возьмут, хоть сейчас.
— С таких денег, какие я имел в редакции, снова идти на тридцать пять рублей? Ну нет, — Анатолий оскорбленно блеснул узкими глазами, спрятал их за толстыми, вроде бы опухшими веками.
— Разве же хватит стипендии и на жизнь, и на оплату квартиры!
— Зина согласна держать меня в долг, стану инженером — расплачусь.
— А если до осени останешься без стипендии?
— Успешно сдам экзамены — не останусь. Эх, досада! Шут дернул редактора двинуть в командировку! Будь он на месте — жил бы я припеваючи!
— Не нужно было так относиться к своим обязанностям.
Анатолий горько усмехнулся.
— Если бы знал, где упаду, соломки бы подстелил.
— Наконец-то ты, кажется, понял, что сам во всем виноват.
— А тебе-то что за забота? Моя неприятность тебе на пользу пошла. Может, ты хочешь сказать, что не рад этому, а?
Как можно говорить с таким человеком! Ослепленный гневом, он воспринимает все, даже дружеское участие, в извращенном виде.
В пивном зале становилось все труднее дышать. Электрическая лампочка тускло светила сквозь клубы табачного дыма, смешанного с паром, поднимавшимся из кастрюли, в которой варили сосиски.
Кируш предложил Анатолию уйти отсюда.
— Не пойду! Всю ночь буду здесь пить! — зло буркнул тот.
Через неделю, когда Чигитов — дежурный по номеру — пришел в типографию, секретарь редакции Иревли представил его Харьяс:
— Наш новый литсотрудник. Вместо Яндураева работает, скромный, толковый парень.
— Леонид, ты что это вздумал меня с земляком знакомить? — рассмеялась Харитонова. — Мы с Кирушем росли в одной деревне и теперь живем рядом, в Мытищах.
— Вот как! А я и не знал. А вот что он тоже в тебя влюблен — не сомневаюсь, потому что все ребята из типографии к тебе неравнодушны. И, кажется, без взаимности.
Харьяс, как обычно, ответила шуткой.
— Но ты, Леонид, — исключение. О тебе я не перестаю думать ни днем ни ночью. И согласна ждать тебя до глубокой старости…
— Эх ты, возмутительница спокойствия, когда же ты всерьез обратишь внимание на мое страдание!
— Сказала же — в глубокой старости!
Иревли безнадежно махнул рукой и направился к метранпажу. А Кируш, схватив оттиски готовых гранок, вслед за Харьяс пошел в корректорскую. Там они сели рядом и стали сверять набор с оригиналом.
Когда верстается газета, приходится без конца считывать. У Харьяс большой опыт, и она гонит и гонит по гранкам Чигитова. А тот едва успевает за ней.
— Ты, кажется, как Яндураев, работаешь с прохладцей, — сказала она. — Не любишь держать корректуру. Смотри и в работе с письмами не перейми его опыт.
— Ну, знаешь, я сам был селькором. — Чигитов встал и направился к двери.
Харьяс почувствовала в его голосе нотку обиды:
— Я пошутила, Кируш, — виновато сказала она ему вслед. — Пожалуйста, не обижайся на меня.
Слова эти радостно затопили душу. Значит, ей не безразлично его настроение, значит, она боится его обидеть…
После работы Кируш, вдохновленный своим открытием, снова забежал в корректорскую. Он пригласил Харьяс на оперетту.
Харьяс отказалась — у нее совсем нет времени, нужно бежать в институт, готовиться к занятиям. Кируш не поверил.
— Что пишет Мурзайкин? — испытующе глядя в лицо Харьяс, спросил он.
— Иван? — ничуть не смутившись, переспросила она. — Приглашает в гости. Летом думаю съездить.
Такой жестокости от нее Кируш не ожидал: хладнокровно признаться, что Мурзайкин ей нужней и дороже его! А он-то… глупый, наивный человек!..