— Я шел на Кирю, на станцию, — неуверенно стал объяснять Христов. — Смотрю — костер. Думаю, дай отдохну, покурю…
Какую непростительную ошибку он совершил, завернув сюда! Тодор осмотрелся: у костра сидело человек десять-пятнадцать. В сторонке были свалены в кучу котел для приготовления пищи, котомки, корзинки, котелки и другая утварь. Чуть ближе — сложенные в козлы, стояли винтовки.
— К товарищам, значит, идешь. Мы сейчас покажем тебе товарищей, — люди схватили Христова за руки и повели его к костру. Только теперь Тодор узнал в них колчаковских солдат.
За свою недолгую жизнь Христову пришлось много повидать, но всегда перед лицом опасности он сразу приобретал решительность и смелость. И не терял человеческого достоинства.
И сейчас он держался смело, спокойно, твердо веря, что найдет выход из опасной ситуации. Не может быть, чтобы так глупо оборвалась его жизнь, ведь у него так много больших и светлых планов.
— Господин поручик! — сказал один из солдат по-русски, но с сильным чувашским акцентом, остановившись у костра. — Задержали неизвестного. Шел через лес в сторону Алатыря. Видно, по дороге идти боялся.
Офицер, широколицый, узкоглазый с подковообразной отметиной на лбу, посмотрел на Христова с откровенным презрением и, растягивая слова, спросил:
— Ну-с, говори, кто ты, куда идешь и почему не по дороге, и не днем.
Христов как можно спокойнее ответил:
— Я не русский. Я военнопленный. Мне нужно добраться до Москвы. Говорят, оттуда отправляют пленных на родину. Вот я и шел на станцию…
— Ты кто же, латыш или мадьяр? — поинтересовался поручик, слегка добрея лицом.
— Я болгарин. Жил и работал здесь недалеко в деревне.
— В какой деревне? — поручик благодушно постукивал рукоятью нагайки по голенищу своего сапога. — Крестьяне говорят, летний день год кормит, как же тебя отпустили в такое время?
— Я жил в мордовском селе Шамкино, — солгал Христов, чтобы оправдать свое ночное блуждание по лесу. — Работал у солдатки-вдовы. Всю работу сделал. Она и отпустила…
— Эй, кто тут из Шамкино? — крикнул поручик и рукоять его нагайки чаще и громче застучала по хромовым голенищам, — поговорите-ка с этим молодцом по-мокшански или по-эрзянски.
Несколько человек, перебивая друг друга, загалдели на непонятном языке.
Христов, опустив голову, мучительно искал выхода из создавшегося положения.
— Наверняка он лазутчик, господин поручик. Или, если и пленный, перебирается к красным. Помните, как он назвал нас товарищами, — затараторил часовой.
— Раз назвал товарищами, ясно, кто он. Да и кто, путевый, забредет сюда? К тому же дорога на Кирю проходит в десяти верстах отсюда, — поддержал его другой солдат.
— Подведите пленного поближе к огню и обыщите, — строго приказал поручик и заходил вокруг костра, нервно размахивая нагайкой.
Солдаты заставили Христова разуться и раздеться до нижнего белья, вытащили из кармана потертых, защитного цвета брюк, подаренный Харьяс кисет, стали рыться в документах, держа их над самым пламенем. Пытались прочитать, что в них написано. Поручик, поняв, что это им не под силу, сам подошел к костру, собрал все бумаги и начал их тщательно просматривать. Вот он разгладил, оставленный без внимания солдатами, измятый обрывок желтой оберточной бумаги.
Тодор, до сих пор выглядевший довольно спокойным, сразу встревожился. Он только сейчас вспомнил об этой записке! Теперь-то он несомненно погиб.
— «Христов, бросай батрачить на кровопийцу Чалдуна и перебирайся к нам. Самое подходящее время: Ибреси в наших руках, из Москвы сюда, в помощь нам, идут эшелоны. А то отправляйся в Алатырь — там уже фронт… Переберешься к нам — увидишь своих соотечественников, которые сражаются с нами бок о бок. Ягур Ятманов», — громко, нарочито растягивая и подчеркивая каждое слово, прочитал поручик. Сложив документы и записку обратно в кисет, передал его начальнику караула.
Солдаты плотным кольцом окружили болгарина.
— Сжечь тебя надо на этом костре, стерва большевистская, шпион германский!
— Я сразу догадался, что он хочет перебраться к красным!
— Ну, тише! Что за базар! — прикрикнул поручик. И, подойдя к Христову, положил левую руку на его плечо, притворно дружески и мягко сказал: — Значит, дружище, заскучал в Элькасах… Не завидую я тебе, не завидую. Честное слово, лучше бы тебе продолжать работать у Чалдуна. — И, резко повернувшись, отошел, грозно бросил на ходу: — Взять его под караул и увести вон туда — на черную плешину. Когда будем сниматься с привала, я распоряжусь как с ним поступить.
— Ну, пойдем, служивый! — сказал один из бородатых конвоиров, держа винтовку наперевес. Арестованного повели в том направлении, куда указал поручик.
Под ногами хрустели и трещали прошлогодняя сухая хвоя, колючая осока, ветки и прутья.
Запах старой лесной гари щекотал ноздри. Над головой, в светло-зеленом предрассветном небе гудели гигантские шапки вековых деревьев. Вокруг все было величественно и торжественно, как обычно в природе в преддверии нового дня.