Остановились на опустошенной лесным пожаром полянке. Арестованному приказали сесть на обрубок обгоревшего пня и не двигаться. Конвоиры сели поодаль и, положив винтовки у ног, закурили трубки. Потом о чем-то зашептались, оживленно и озабоченно.
Христов хотел было заговорить с конвоирами, но сдержался. Лучше уж помолчать и обдумать создавшееся положение…
А оно было более чем печальным. Так запутаться на допросе! Зачем ему нужно было говорить, что он жил в мордовском селе? Пуститься в такой опасный путь с обличающим его письмом Ятманова в кармане! Или так глупо напороться на отряд. Да, это конец! Прощай жизнь!
Вспомнилась милая Болгария, цветущая долина Марицы, родная деревня с обмазанными глиной плетневыми домиками и неказистыми, как и чувашские, дворами. Мужчины в темных от пота домотканых рубахах, бредущие за плугом, из последних силенок налегая на чипиги во время пахоты или с серпами в руках не разгибавшие спины во время жатвы. И родная мать-старуха, многие годы безутешно тосковавшая одна-одинешенька в своей бедной хибарке. Тодор тяжело вздохнул, глаза его наполнились слезами…
А воспоминания продолжали наплывать. 1912 год… Он, шестнадцатилетний юноша, призван на войну, зачислен в кавалерийский полк… Сражение против турок, ранение при Султан-Тепе. Гибель сверстника и друга Петро под Лозинградом. Лазарет в Мустафа-Паше…
Следующий, 1913 год… Под Булаиром попал в плен к туркам, но был освобожден подоспевшими болгарскими частями. Потом около пяти суток беспрерывно сражался под Андрианополем, откуда через Варну был переброшен на сербский фронт, а затем на румынский. В Румынии оказался в плену, работал каменщиком, потом чернорабочим на сахарном заводе. Здесь его и застала первая мировая война… Тяжелое известие о смерти матери…
В 1916 году — неудавшийся побег на родину…
В 1917 году — там же, в Румынии, он впервые познакомился с революционно-настроенными русскими солдатами. Когда они возвращались с фронта домой, он вместе с ними попал в Россию, эту великую и загадочную страну.
Трудовая жизнь Христова в России началась на одном из московских заводов. Затем Казань, Чувашия… Служба по уборке железнодорожного пути на станции Шихраны. Здесь он поссорился с железнодорожным мастером из-за неправильных вычетов из заработка. Пришлось забрать свои документы и в поисках работы бродить по окрестным чувашским селениям. Он мог остаться в каждой деревне, которую проходил, но не хотелось наниматься в батраки в зажиточные хозяйства. Он знал, какая кабала там его ожидала… К тому же у него в кармане было достаточно денег, чтобы не спешить впрягаться в ярмо.
…Тихая деревенская жизнь Христову пришлась по душе. Она напоминала ему добрые детские годы на родине. И в самом деле, почему бы ему не осесть всерьез, возможно, навсегда, в одной, из этих деревенек? Однажды Христов забрел в Элькасы, остановился на ночевку у пожилой солдатки.
Она была так добра, сердечна и гостеприимна, что Христов задержался у нее на несколько месяцев. И никогда в этом не раскаивался. Он чувствовал себя у старой крестьянки, как в родном отчем доме.
— Вот подожди, скоро вернется с фронта муж, он обучит тебя кузнечному делу. Разбогатеешь, построишь собственную кузницу, — обещала она, как бы боясь, что Тодор уйдет из ее дома. Но хозяйство у солдатки было нищенским, и содержание работника приносило ей скорее убыток, чем выгоду. И Христов нанялся в работники к Чалдуну.
Возможно, Тодор подался бы в какое-нибудь другое селение, если бы не Харьяс. Эта немного своенравная, но необыкновенно красивая девушка незаметно вошла в его сердце и заполнила целиком. А когда случай свел с Ятмановым, жизнь в Элькасах стала для него еще более осмысленной и содержательной.
Встречаясь, они подолгу беседовали о делах на фронте, о трудной жизни бедного люда, о том, каких преобразований добиваются большевики…
Как странно обо всем этом вспоминать, думать, когда жизненный круг уже, несомненно, замкнулся, и ты не в силах никакой ценой что-нибудь изменить…
Отчаяние было так велико, что хотелось распластаться на земле и заснуть непробудным сном. Но здравый рассудок предостерегал: нет, нет, этого делать нельзя! Держись, крепись, не теряй надежды на спасение. Оно приходит только к тем, кто к нему стремится! Вспомни свои нелегкие военные будни!
Христов с мучительной гримасой приложил руку к сердцу. Оно билось сильно и тревожно. Поднял голову — первые лучи солнца подрумянили верхушки елей и сосен. На душе сразу стало теплей. Нет, он не может умереть в час, когда жизнь на земле просыпается… И вдруг с удивлением услышал, что лес заполнен птичьим гомоном — как будто только что рухнула стена, отделявшая его от этого бодрого, жизнеутверждающего многоголосого оркестра.
Как хотелось жить! А главное — стыдно и противно было умереть такой бессмысленной смертью.
Конвоиры лежали на земле, вытянув ноги, и все о чем-то шептались.