«А что, если сейчас вскочить и броситься в лес? Пока они поднимутся, схватятся за винтовки…» — Христов беспокойно заерзал на пне, стал озираться по сторонам. Солдаты, по-видимому, о чем-то догадавшись, поднялись на ноги. Обеспокоенно покашливая, взяли винтовки наперевес, стали прохаживаться вокруг арестованного.
В это время послышались чьи-то шаги. Из-за деревьев показался солдат. Он подбежал к конвоирам, мельком взглянув на Христова, крикнул:
— Поручик приказал вывести этого в расход. Отходим к Симбирску.
— Так точно — в расход! — отозвался старший из конвоиров.
Вестовой снова окинул недобрым взглядом арестованного и стремглав бросился обратно.
Конвоиры приказали Христову встать и повели его куда-то новой путаной тропой. Тодор понимал, что отправился в свой последний путь. От нарастающего волнения он спотыкался, наступал на пятки впереди идущего конвоира. Колючие ветки сосен и елей хлестали его со всех сторон — сквозь такую колючую стену далеко не проберешься.
«Скорее, скорее бы выбраться из этого колючего плена, — сверлило в мозгу. — А там — пан или пропал!»
У него пока не было ясно выработанного плана побега. Об этом он начал думать только сейчас со свойственной ему торопливостью и запальчивостью. Как только сквозь поредевшие стволы деревьев обозначился серовато-мрачный простор оврага, Христов тотчас принял решение: сейчас он метнется в сторону оврага и побежит вдоль него. Пока конвоиры опомнятся, он успеет отбежать шагов на тридцать-сорок. Когда же они возьмут его на мушку, он будет в лесной чаще, и никакая сила его не сможет ни догнать, ни остановить.
Христов, выходя к оврагу, собрал уже все силы, чтобы рвануться вперед. В это время солдат, шедший позади, взял его за ремень, придержал, тихо произнес:
— Ну, паря, настрадался! Поди, все думал, как убежать. Вот теперь и беги. Пробирайся прямо вдоль оврага, попадешь на большак, а там — прямиком на Алатырь…
— Вы шутите? — потрясенный таким неожиданным оборотом дела пролепетал арестованный. Он не мог поверить солдатам. — Хотите, чтобы я побежал, а сами всадите мне в затылок пулю? — бессознательно схватил правой рукой дуло винтовки конвоира, судорожно сжал его.
— Не трогай оружие — выстрелить может, — дружески ответил солдат, высвобождая ружье. — Беги в Москву, добирайся на родину, кланяйся родным… Мы тоже скоро пойдем по домам, хватит мучиться. Разве только подпоручик Курганов да пяток дуроломов останутся… Ну не будем терять времени, беги. А чтобы не догадались те, — солдат кивнул в сторону костра, — придется выстрелить.
Два ружейных выстрела в воздух потрясли тишину ясного летнего утра.
Тодор сделал несколько шагов вперед, оглянулся. Конвоиры, опасливо озираясь, торопливо удалялись в сторону костра.
Христов приглушенно крикнул им:
— Кто вы? Как ваши фамилии? Авось встретимся!
— Мирокки, — ответил один из них. — Беги.
— Я — Тодор Христов. Спасибо, братцы! — И, больше не сомневаясь в своем спасении, широко зашагал в глубь леса…
Кируш и Харьяс — ровесники. Их дома стоят по-соседству. Все воспоминания Кируша о детских годах связаны с Харьяс и ее семьей.
Вот в доме дяди Харитона появилась Праски — младшая сестричка Харьяс. По этому случаю у них собрались гости. Вместе с родителями пошел на торжество к соседям и Кируш. Их встретили ласково, уважительно, как и положено в такой праздничный день, и усадили за стол. Ой, как много людей в доме. И все что-то говорят, громко смеются, аппетитно едят и пьют.
Кируш так растерялся, что даже за столом держался за фартук матери: вдруг она отойдет от него, и он потеряется! А тут еще какой-то дяденька с большой черной бородой стал приглашать Марфу сплясать с ним.
Когда все хорошо закусили и выпили, скрипач — татарин из соседней деревни, примостившийся на табуретке посреди избы, заиграл плясовую. И опять этот бородач не отходит от его матери.
Гости вышли из-за стола, расселись по лавкам вдоль стен. Женщины, бряцая монистами, стали хлопать в ладоши, подбадривая мать Кируша. Она была большой мастерицей плясать.
— Выходи, Марфа, не стесняйся! — кричали со всех сторон. Хозяин дома, который все время потчевал гостей брагой из разукрашенного замысловатой резьбой ковша, ставит его на стол и отходит в сторону, к печке, чтобы не мешать.
— А ты, Карачум, что притих? А ну, выходи-выходи, спляши с женой!
Кируш ни разу не видел, как пляшет его отец. И ему почему-то стало совсем страшно — что будет с ним, когда и мать и отец покинут его? Но в этот миг он увидел Харьяс. Она выглядывала из-за печки и корчила ему смешные рожицы. Кируш похолодел — как это он забыл об этой вездесущей насмешливой девчонке и проявил столько слабодушия! Расхрабрившись, он показал Харьяс язык, отпустил материнский подол.
Хозяйка дома подбежала к Карачуму и поклонилась в пояс.
— Спляши со мной, глядишь, и твоя жена осмелеет, — шутливо подморгнув, сказала она. — В честь рождения ребенка не грех и поплясать. Теперь, соседушка, у меня две дочери, одна краше другой. А у вас сынок… Подрастут детки, бог даст, и породнимся, на свадьбе их попляшем.