— Ничего не слышу. Может, товарищ военврач, на бумаге напишите? Видите, чего со мной, честным советским бойцом, проклятущая германская бомба наделала!
— Ну, ладно, ладно… «честный советский боец», «бомба наделала». Там, где вы находились, и не бомбили еще, наверное. Ну-ка, встаньте вот здесь, повторяйте, что я буду говорить: три, пять… Что, не слышите? Ну, а вот так: три! — громко крикнула Уга в самое ухо Явушкину.
— Не слышу, товарищ военврач. Наверное, вся барабанная перепонка лопнула.
— Наверное, наверное. Ладно, Явушкин, идите.
Харьяс услышала его тяжелые, неторопливые шаги, скрип рассохшихся деревянных половиц. И вдруг тонкий стон стекла!
Это Уга, не спуская глаз со спины Явушкина, сбросила со стола стакан. Пухвир, ожидавший чего угодно, только не этого, стремительно обернулся.
— Вот видите, Явушкин, какой хороший у вас слух. А вы: «барабанная перепонка лопнула!» Все у вас на месте, все, кроме совести. Как только земля вас держит? В тылу дивизии, в комендантской роте не хотели служить. Теперь на передовую пойдете!
Явушкин нагло ухмыльнулся.
— Ничего, согласен, только по моей профессии, в музыкантскую команду.
— А если вы и там будете симулировать глухоту?
— Не буду. Это была форма протеста. Музыкант я, музыкант, а не землекоп. Нашли дурака землянки копать для разных там тыловых крыс. Передовой пугаете, под пули гоните… не знаете, как от меня избавиться, чтоб вашей крестной веселей жилось. Не беспокойтесь, не стану я им мешать.
— Это какой еще крестной? Что вы говорите!
— Как какой? Моей бывшей законной жене, Харьяс Харитоновне. Диплом инженера имеет, обязана на заводе боеприпасы выколачивать, внука нянчить, а она на фронт прикатила за своим сожителем! Боится, с молоденькими телефонистками да медсестрами будет путаться.
— Замолчите, Явушкин! Честное слово, будь на то моя воля, я таких вот людей близко не допускала бы к линии фронта.
— Ой, как бы я вас благодарил, Уга Атласовна, — переходя на шепот, продолжал Явушкин. — А может, договоримся? Отправьте меня в госпиталь… куда-нибудь в Ташкент или Чекмент. Говорят, там климат мягкий. Я бы вас всю жизнь благодарил… с юга посылочки с фруктами присылал бы. Уга Атласовна? Ну вам же это ничего не стоит! Земляк все же…
— С чем же вас в госпиталь-то отправлять? Вы же…
— Как с чем? А вот… с глухотой. После контузии, мол.
— Но ни контузии, ни глухоты не было.
— Ну, а кто знает? Кто докажет?
Из соседней комнаты стремительно вышла Харьяс. Ее лицо пылало от негодования:
— Я знаю, я докажу, Явушкин. Сейчас же обо всем, что здесь происходило, я напишу рапорт командиру медсанбата!
Явушкин сделал шаг в сторону Харьяс, его лицо было искажено злобой. В это время дверь кабинета неожиданно распахнулась, Фейга, даже не переступив порог, радостно крикнула:
— Харьяс Харитоновна, наконец-то! Ищу вас целых полчаса! Скорее на выход! К вам сын приехал!
Это было так неожиданно, что из рук Чигитовой выпал планшет. Подняв его, Харьяс бросилась к двери… И тут ее остановил елейный голос Явушкина.
— Радость-то какая, Уга Атласовна, наш сынок прибыл!
— Негодяй, как ты посмел такое произнести! — обернувшись, с ненавистью прошептала Харьяс. Заметив, что Фейга стоит, прислушиваясь к разговору, она захлопнула дверь, прижалась к ней спиной.
Казалось, ошеломленная женщина хотела удержать здесь, в этой комнате страшные слова, только что произнесенные Явушкиным.
— Уга Атласовна, будьте свидетельницей, я ничего плохого не сделал. Я сказал только то, что есть на самом деле. Обратите внимание. Другая мать обрадовалась бы, что от ее сына не отказывается отец, а эта… нет вы посмотрите только на нее… Она готова меня живьем проглотить! Ха-ха-ха! — залился он неискренним, неприятно-скрипучим смехом.
— Боже мой, боже мой, — схватившись за сердце, застонала бедная женщина. О, как ей хотелось сейчас выплеснуть в рябое омерзительное лицо этого ненавистного человека всю боль, все презрение, до сих пор переполнявшие ее.
Мурзайкина, видя терзания подруги, подошла к ней, стала утешать.
— Успокойтесь, Харьяс Харитоновна, пожалуйста, успокойтесь, — при постороннем человеке она не хотела высказывать своих почти родственных чувств к Чигитовой.
— Если… если Сереже станет известно, что он сын этого прохвоста… — в ужасе прошептала Харьяс и рукой потянулась к горлу, желая сдержать спазмы.
— Явушкин, — строго сказала Уга Атласовна. — Запомните, не в ваших интересах теперь напоминать, что Сережа ваш сын. Когда он был ребенком, вы от него отказались. Это было в моем присутствии. Вы требовали от Харьяс Харитоновны подписать расписку, что она не будет с вас взыскивать алименты на содержание мальчика. Как же вы смеете теперь напоминать о своем отцовстве! Да вы давным-давно потеряли на него права. Если в вашем черном сердце есть хоть капля порядочности, вы не посмеете омрачить жизнь Сережи.
— Ишь, какие вы благородные! — осклабился Явушкин. — Значит, выходит, я должен заботиться обо всех, а обо мне — никто! Так и знайте, если Харьяс подает на меня рапорт — я расскажу сыну, кто погубил его родного, кровного отца! Вот увидите, запомните это!