Несколько минут прошло в тягостном молчании. По щекам Харьяс текли слезы. На плоском лице Пухвира, поросшем рыжей щетиной, блуждала самодовольная ухмылка.
Первой нашлась Уга Атласовна.
— Вот что, Явушкин, договоримся так: Харьяс Харитоновна никакого рапорта на вас писать не будет. В конце концов это не ее дело. Но запомните, если Сереже станет известно, кто его отец… не только он, никто другой не должен об этом знать — поняли? Харьяс Харитоновна, идите, вас ждет сын. Что касается дела Явушкина — это уж моя забота.
Харьяс осушила глаза платком, поправила волосы и, чуть заметно кивнув Мурзайкиной, скрылась за дверью.
Уга Атласовна подошла к окну. Во дворе школы стоял красивый молодой человек в новой солдатской шинели и шапке-ушанке. К нему, уже не скрывая слез радости, бежала Харьяс. Юный боец кинулся матери навстречу.
Так вон он какой, Сережа! Сколько же ему лет? Очевидно, около двадцати. Только бы жить да радоваться, а он уже фронтовик. Кто знает, суждено ли ему остаться в живых!
Вспомнилась дочка Аннушка. Три месяца минуло с тех пор, как они расстались. В этом году девочка пошла в первый класс. Недавно она прислала родителям свое первое письмо: тетрадный лист был изрисован домиками, из труб которых валил черный дым, цветами с крупными яркими головками, поднятыми выше крыш. А вкривь и вкось печатными буквами было написано: «мама», «папа», «баба», «Анна» и… «война».
Харьяс вела сына к дому, в котором квартировала, и нетерпеливо расспрашивала, как он оказался здесь, надолго ли, где семья, здоров ли внучок…
Сережа начал с того, что лежало камнем на его юной душе: нет больше в живых Тамары.
Харьяс, услышав об этом, схватила сына за рукав шинели остановилась:
— Ты… шутишь, сынок? — Но поняв, что Сереже не до шуток, закрыла глаза рукой, заплакала. — Боже мой, боже мой, сколько горя несет людям эта проклятая война!
Потом они долго шли молча. У порога дома Харьяс тихо, как бы продолжая разговор с собой, заметила:
— Мой бедный мальчик, видно, у тебя моя судьба… — она вспомнила только что состоявшийся разговор с Явушкиным, и слезы вновь хлынули из ее глаз.
— Не надо, мама… Что поделаешь. Война не только нам несет горе… — стал утешать ее Сергей.
Харьяс опомнилась: возможно, сын через несколько минут должен уехать, а она еще ни о чем его не расспросила.
Сняв шинель, стала суетиться у стола: нарезала тонкими ломтиками хлеб, открыла банку рыбных консервов, поставила кипятить чайник. А Сережа рассказывал:
— Можешь, мама, поздравить, я получил направление в автороту Вутланской дивизии, будем воевать всей семьей.
— В автороту? — удивилась Харьяс. — Но ты же не шофер, а элетромеханик! Что же ты будешь делать в автороте?
— В техникуме я был членом автодора, изучал автомобиль, получил водительское удостоверение. В истребительном батальоне некоторое время возил капитана. Командиром автороты здесь, оказывается, Иван Филиппович Мурзайкин, наш земляк.
— У нас здесь всюду вутланские, — ответила Харьяс. Она была счастлива, что ей привелось увидеться с сыном, и совсем уж хорошо, что он будет служить в одной с ней дивизии. Ей думалось — теперь-то она может не беспокоиться о своем мальчике.
— Шофером, конечно, я буду временно, — как бы извиняясь за столь несолидную должность, сказал Сергей. — Немного присмотрюсь и попрошусь в полк к отцу разведчиком или в лыжный батальон.
У Харьяс сжалось сердце: нет, нет, только не на передовую. Но как объяснить это сыну, рвущемуся в бой?
Она сочла самым благоразумным пока поговорить о чем-нибудь другом:
— Ты что же, будешь подвозить боеприпасы?
Сережа объяснил: он назначен шофером легковой машины «пикап».
— А тебе приходилось ездить на такой машине? — обеспокоенно спросила Харьяс, не переставая потчевать сына.
— Ну, конечно, — бодро отвечал Сережа. — Я на «эмке» всю Москву исколесил и ни разу не проштрафился.
— Ты говоришь на «эмке», а это же «пикап»?
— «Пикап» — та же «эмка», только кузов другой, — с улыбкой объяснил Сережа. — Мама, как бы мне побыстрее повидать отца? Он здесь бывает?
— Пока стоял в резерве, нередко забегал. Но вот уже несколько дней, как его полк вступил в бой. Теперь не знаю, когда увидимся и увидимся ли… — печально ответила женщина.
— Как бы известить его, что я тоже в дивизии. Нельзя ли по телефону с ним связаться? — не унимался Сережа. Харьяс пообещала отправить записку с санитаром, прикрепленным к полку Кирилла.
— Ну, а как поживает твой друг? — все еще пытаясь отвлечь сына, поинтересовалась Харьяс.
— Слава Христов? — понял Сережа. — Он — молодец-парень: отказался эвакуироваться из Москвы с университетом, добровольцем записался в истребительный батальон. На днях его отозвали в авиационный полк. Обещал первый фашистский самолет сбить за Тамару.
Свидание с сыном было прервано: за Харьяс прибежала санитарка с требованием на медикаменты.
— Я поговорю с Иваном Филипповичем, может, разрешит оставить тебя со мной, в этом доме. У нас есть запасная раскладушка…