Мы сравняли счет. И не кое-как, а красиво, опять же чувствуя с пугливым изумлением, как все нам в этот день удается. Все и всем. Даже я играл на этой просторной земляничной поляне с какой-то самому не известной доселе уверенностью, нагло наскакивал на противника и не просто отбивал, а иногда даже – уж вовсе небывалое дело – отбирал мяч. Нищая моя репутация осталась как бы во дворе, здесь же я с каждой минутой вырастал в собственных глазах.
Оба гола забил Пент. Один – пройдя насквозь вражескую оборону, второй уж совсем картинно, неожиданным и, кажется, даже непреднамеренным ударом через себя.
Не надо, однако, думать, что соперники нам попались не ахти какие серьезные, и тем объяснять наш внезапный триумф. Нет, эти нарядные незнакомцы с другого конца Москвы потому нас и вызвали, что надеялись найти в нас не слишком утомительных партнеров для тренировки. Рослый и, можно сказать, холеный подобрался у них народ; мы, невзрачная переулочная шпана, осадили их чисто дворовым упорством, которое само собою воспитывалось всем образом нашего бытия – бдительной нашей настороженностью, постоянным и привычным ощущением голода – не острого, однако же не дающего о себе забыть, неослабной, ежеминутной готовностью помчаться куда-либо сломя голову в погоне за зрелищем, в надежде на приключение. Многих навыков требовала такая свободная, дикая жизнь на лоне городской природы, на берегах стремительных, грохочущих и звенящих асфальтовых рек, посреди дворовых джунглей с их бесконечными затхлыми подвалами, душными чердаками, завешанными вековой паутиной, глухими подворотнями и парадными, пропахшими кошками.
Тем не менее фортуна вновь улыбнулась нашим соперникам. В соответствии с мудрым и незыблемым правилом – «три корнера – пеналь» – они получили право пробить нам одиннадцатиметровый. И уже отсчитаны были в торжественной тишине одиннадцать шагов и представителем их команды, и представителем нашей (наш, естественно, двигался, словно шпагат собирался делать, почти семимильными шагами), разница между предполагаемыми отметками оказалась тем не менее не столь уж велика, и противник великодушно принял нашу, более от ворот удаленную. И уже разбегался для рокового удара их капитан и ведущий бомбардир, и уже геройски раскорячился между двух кленок Алик, как вдруг Пент призывно поднял руку. Корректный капитан противника замер на полпути к мячу. А Пент дружеским, но властным тычком вытолкнул Алика из ворот и сам встал на его место. Поразительно, что самолюбивый и заносчивый Алик безропотно снес обиду и даже уступил Пенту свои знаменитые кожаные перчатки. И мы ничуть этому не удивились, хотя ни малейшего основания замещать вратаря у Пента не было, никогда не стоял он на воротах. А тут встал.
Противник пробил. Замечательно пробил. Если уж не в предполагаемую девятку, то, во всяком случае, в восьмерку, такие мячи обычно не берутся. Вот тут и произошло чудо, быть может, единственное из тех, какие мне удалось узреть своими глазами. Пент отделился от земли. Не прыгнул, не подскочил, а именно отделился, плавно взмыл, словно движимый какой-то мощной внутренней энергией, может быть, даже реактивной. Изумительно изящная была кривая его полета, которая так и стоит перед моими глазами, будто повторяемая по телевизору в замедленном темпе. Приземистый, в застиранной ковбойке, в вылинявших сатиновых шароварах, он сделался как-то изысканно, небывало гибок и пластичен, будто циркач, гимнаст или артист балета. А самое главное, он взял. Апогей его броска совпал с тем самым моментом, когда обеими растопыренными пятернями он крепко ухватил мяч, как бы сдернув его разом с траектории полета.
Этот бросок, совершенный и прекрасный сам по себе, независимо от результата матча, как бы деморализовал наших соперников. Они словно надорвались душевно, сраженные зрелищем нашей магической неприступности. И потому проиграли нам, как и можно было предугадать, в момент счастливого Пентова подвига.
А он длился всего несколько секунд, и никому, конечно, не сделался известен, и все же украсил собою мою скудную в те годы событиями, небогатую удачами, единственную и неповторимую жизнь.
Во всяком случае, в памяти моей та игра в останкинском лесу существует совершенно на равных, даже и в плане чисто эстетическом, со многими потрясающими матчами той поры, которые мне довелось увидеть с восточной, а иногда и с западной трибуны стадиона «Динамо».
Боже мой, если бы чего-нибудь другого я добивался в жизни с тем неотступным упорством, с тем упрямством, отрицающим даже теоретически возможность неудачи, с настырностью, пренебрегающей самолюбием, какие требовались от двенадцатилетнего мальчика, располагающего капиталом в пятнадцать копеек старыми, для того чтобы попасть на решающий кубковый матч, я бы сделал, наверное, бог весть какую умопомрачительную карьеру, я бы выдвинул оригинальнейшую научную теорию, отгрохал бы докторскую диссертацию, немедленно переведенную на все европейские языки, я бы возглавил целый ученый или творческий коллектив!
