К сожалению, приходится признать, что лучшие силы души, чистейшие ресурсы целеустремленного фанатизма израсходованы мною бездумно и безвозвратно в ту уже небывалую почти эпоху, когда на подступах к стадиону «Динамо» – не только на ближних, но и на самых дальних – кипело, бурлило, пенилось, взвихрялось водоворотом и на мгновение рассасывалось неоглядное людское торжище, ни морали, ни законам не подвластное, хотя закон в лице милиции, зачастую даже конной, постоянно здесь присутствовал, одною великой страстью управляемое – жаждой футбольного зрелища. Согласно статистике четыре динамовские трибуны вмещали семьдесят тысяч человек, газеты после больших матчей сообщали, что на стадионе присутствовало не менее ста тысяч, вокруг стадиона перед началом игры скапливалось наверняка около полумиллиона болельщиков – на что же все они рассчитывали? На какую невероятную удачу, на какой такой безумный финт судьбы? На этот же самый, вероятно, на какой уповали и мы. На что еще оставалось нам уповать? Не было у нас средств на билеты, а если бы и были, что толку, такие безнадежные, почти неподвижные, застывшие колеи народа тянулись от стадионных касс, по сравнению с которыми даже послевоенные очереди за мукой или за мылом казались недолговечными и вдохновленными надеждой. О билетах мы и не думали, как не думали, скажем, о выигрыше по облигациям трехпроцентного «золотого» займа, которых у нас в семьях не было и не могло быть. Мы думали о том, как проникнуть на стадион. Выражаясь более определенно, как туда «протыриться». То есть каким образом оказаться на трибунах, не имея на это ровным счетом никакого законного права. Каким путем миновать двойное оцепление милиции, пробраться за сплошную железную ограду на территорию стадиона и уже потом исхитриться и прошмыгнуть мимо контролеров – крикливых, горластых теток, питающих к нам, несчастным болельщикам, какую-то особую ненависть, сродни той, по всей вероятности, какую неосознанно испытывает к подозрительному бродяге всякий хозяин какого бы то ни было владения.
Легко сказать – «протыриться», на деле же это целая наука, много чего требующая от страждущего: и знания динамовской топографии, проще говоря, всех ходов и выходов, тайных лазеек и щелей в сплошной решетке забора, и умения мгновенно применяться к всевозможным непредвиденным обстоятельствам, и ловкости, и расторопности чисто физического свойства, и более всего плутовской наглости, цыганской беспардонной настырности – плюй в глаза, все божья роса, – которая лишь распаляется от кажущейся безнадежности предприятия.
Именно этого качества мне особенно не хватало. Не скажу, что был я так уж ловок, что не страшили меня острые, словно средневековые колы, пики стадионных оград, – перелезающий через подобный забор, к какой бы цели он ни стремился, всегда вспоминает о древнем и поучительном способе казни и правильно делает, о чем же ему еще вспоминать? Страшила меня перспектива быть пойманным – не последующее наказание, ну подержат час в милиции, ведь не арестуют же, не увезут на черном «воронке», но как раз сам момент уличения, когда хватает тебя за шиворот мясистая рука, и несусветная ругань обрушивается на твою стриженую голову, и личность твоя, и без того не слишком отчетливо внятная миру, катастрофически падает в цене.
Счастливы были здоровые натуры, не ведающие подобных душевных резиньяций, тот же Пент, например, владевший искусством мгновенной психологической мимикрии: и казанским сиротой мог он сразу же прикинуться, и озлобленным психом, и обыкновенным придурком, каких в те годы можно было встретить на каждой улице.
Сколько бы раз ни задерживали Пента, как бы ни заламывали ему за спину руки и ни клялись отправить в колонию, через пятнадцать-двадцать минут он все равно оказывался на свободе, неведомым путем просачивался на трибуны и сиял беззаботно своей простодушно-хитрой, замурзанной от слез рожей. Мне же «протыриться» на стадион в истинном смысле слова не удалось ни разу. То отогнан я бывал бдительной милицией, то пойман за шкирку неистовым контролером; надо сказать, что взрослые в те годы не были так снисходительны и терпимы к ребячьим нравам, как ныне. Многомудрые педагоги не призывали их настоятельно проявлять по отношению к хрупкой нашей психике величайший воспитательный такт, не советовали запальчиво и парадоксально баловать детей, ну а если бы и советовали, кто бы сумел этому совету внять? Та же охрипшая от ругани стадионная контролерша с ее окладом в пятьсот пятьдесят рублей старыми и с оравой собственных ребят, наяривающих по двору на самокате, смастеренном из двух подшипников и двух досок? Кстати, самокаты тоже подвергались гонению и запрету, надо думать, по причине ужасающего скрежета и жужжания, производимого при езде.
