– Георгий Константинович, – не глядя на него, медленно, сопоставляя слова, спросил я, – говорят, у Анны Николаевны есть неопубликованные стихи Поэта. Я слышал, вы единственный свидетель их существования.
Я был уверен, что ответ с помощью школьной латыни и общих фраз он даст самый расплывчатый и неопределенный. Я недооценил своего собственного вопроса. Того, что затронул в душе старика тайную струну тщеславия, трепетание которой доставляло ему давно не испытанную радость.
– Я не большой специалист в творчестве Поэта, – по-прежнему неторопливо и чуть капризно ответил он. – Не мне судить, что опубликовано, что нет. Но один случай действительно был. Мы ужинали с Анной Николаевной tet a tet. Представьте себе: горят свечи, на столе пулярка, икра, балык... Превосходный портвейн, сухой херес, коньяк, чуть ли не довоенный сараджевский, и при нэпе, я вам скажу, можно было пожить... – Вот тут я понял, что Бах действительно был хорошим актером – так зримо описал он этот натюрморт былых дней, так живо и молодо пережил его, словно в эту самую секунду на трехногом журнальном столике располагалась перед ним та великолепная трапеза, а не бутылка недопитого кефира с куском недоеденной булки. – Да, херес с легкой горчинкой, un tout petit peu. О чем, бишь, я? Ах да, раздается звонок. Вообразите, ужин в разгаре, те минуты, когда каждое слово обретает тайный прелестный смысл и когда взгляды делаются красноречивее слов... а у Ани глаза... ах, молодой человек, и улыбка Джоконды... Вы можете себе представить, как кстати этот звонок! Мы ужинали во внутренней комнате, Аня прикрыла дверь и принимала визитера в гостиной. Как вы догадываетесь, это был Поэт. Вы можете быть уверены в моей деликатности, входить в чужие интимные обстоятельства не в моих правилах. Но знаете, объяснение в соседней комнате было бурным, а я уже выпил слегка, да и мужское тщеславие не забудьте принять во внимание, я был в вашем возрасте... Словом, Поэт, как всегда, принес стихи – он считал их неотразимым аргументом – вот вам первая ошибка. Аня сказала: «Ах опять про любовь!» – понимаете, очаровательное лицемерие. Поэт, непонятый, гордо уходит. Между прочим, Анна Николаевна всегда была достаточно дальнозорким человеком, стихи, которые она только что небрежно бросила на стол, она при мне аккуратно сложила и спрятала в бюро. К слову сказать, настоящий Гамбс, я в этом понимаю... Вот, собственно, и все, что мне известно, если в этом заинтересована русская культура, как вы выражаетесь... Ужин, кстати, был испорчен. Пропала атмосфера...
Я поблагодарил Баха за рассказ и поднялся, чтобы уходить.
– Так вы ничего не забыли? А то у меня копии есть из НКПС, из Медсанпросвета... – Передо мной вновь сидел добродушный, боязливый старичок, скромный сосед, созерцатель телевизионных передач, аккуратный читатель вечерней газеты.
Рита кладет трубку и проходит совсем близко от меня, неразрешимая и недостижимая, как во сне. Остался лишь ее запах, нежный и сжимающий горло.
Я встаю и подхожу к окну. Падает снег. Крупный, театральный снег моей юности – школьного двора в сугробах, катка «Динамо», где хлопья вились в лучах прожекторов и мешались с музыкой, тихих арбатских переулков, занесенных так, что мостовая сливается с тротуаром. Я смотрю в окно, чтобы не смотреть на Риту. Я думаю о себе, чтобы не думать о ней.
Я слышу, как за спиной Рита разговаривает с Борисом Марковичем. У него новая страсть – он вдруг решил следить за модой и все время терзает Риту интимными вопросами, что теперь носят, а что не носят. Сегодня он пришел в белом свитере, в каких выступают по телевидению длинноволосые певцы, и вот, улучив момент, когда я вроде бы отвлекся, подошел к Рите проконсультироваться, все ли так, как надо.
– Борис Маркович, – говорит Рита, – вам теперь совершенно необходим синий пиджак с золотыми пуговицами, так называемый «клубный».
Честное слово! Я хорошо знаю, что у него в этот момент от смущения и радости потрясающе глупое лицо.
Входит Анастасия Александровна. Оказывается, необходимо сообщить, кто в каком месяце собирается в отпуск. Я не собираюсь ни в каком. Вернее, собираюсь в любом. У меня нет никаких личных планов. Это потому, что у меня нет личной жизни. У меня есть только книга, которую я пишу, чтобы восстановить истину.
– Ритуля, а вы когда собираетесь отдыхать? – спрашивает Анастасия Александровна.
– В сентябре, – говорит Рита. – Я поеду в Мамайю. Там сентябрь – лучшее время. Полно фруктов, и жара уже не сумасшедшая.
