Ну что ж, одна из самых первых в моей жизни обид – и не просто обид, обида – чувство однозначное и с точным адресом, здесь же много чего переплелось и от этого переплетения до такой степени осложнилось, что неизвестно даже, куда излить душевную горечь, на кого пожаловаться, словом, одна из первых моих надсад, это потом им не стало числа – связана опять-таки с футболом. До сих пор я писал о радостях, с ним сопряженных, о том, как украшал он собою заурядное наше дворовое бытие, даря нам праздники и те благие потрясения, что равны счастью или тому, что принято счастьем называть, было бы несправедливо умолчать и о ранах, зарубцевавшихся давно и давно забытых, да вот не окончательно забытых, выходит, раз дают они о себе знать и поныне. Запоздалым стыдом отзываются и пылом щек, таким непосредственным, будто и не было двадцати пяти лет, пропастью отделивших нынешние твои дни от тех, баснословных, невероятных, в какой-то другой жизни тебе явившихся.
Весь наш двор болеет за «Спартака». Я не знаю, почему именно так случилось, скорее всего это единодушие предопределено предпочтениями нашего дворового лидера и героя Рудика, так сладостно и отрадно добровольно следовать за ним, во всем ему подражать. Тем более что он вроде бы и не требует никаких знаков верноподданничества, допускается, как говорится, полная свобода совести и вкусов, но при этом так едко и будто бы невзначай умеет высмеять незадачливого обладателя этих самых собственных пристрастий, что тот надолго делается посмешищем всего двора да еще носителем какой-нибудь прилипчивой клички. А ее уж ничем не сотрешь и не смоешь, как ни старайся публично, на глазах всей компании предать анафеме былые свои заблуждения. Многие, между прочим, пытались, безжалостно издеваясь над прошлым своим мнением, уже как бы отделившимся от них и существующим абстрактно, и заглядывая при этом подобострастно Рудику в глаза. Рудик же никогда не унижался до того, чтобы поощрить такое беспардонное заискивание, однако впоследствии непременно оказывал покаявшемуся кое-какие отдельные знаки дружбы.
Так вот, вопреки дворовой солидарности, так мною ценимой, боготворимой почти, я болею не за «Спартак», а за ЦДКА. Бог знает почему так вышло. Быть может, думаю я теперь, общее обаяние армии, столь непосредственное тогда, тому причиной или же чье-либо первоначальное влияние – приобщить непосвященного к культу какой-либо команды, – это ведь все равно, что вовлечь язычника в лоно той или иной веры, фанатичным сторонником которой он постепенно станет. Убедив себя при этом, будто сознательно дошел до сокрытых в ней божественных истин, а не был вовсе ткнут в них носом игрою случая.
Я вот тоже считаю свою любовь неким одному мне доступным во дворе откровением и мужественно переношу неизбежную свою отверженность, которая исподволь дает о себе знать все теми же вечерами, когда посиделки превращаются в заседание клуба болельщиков. Как счастливы мои приятели, объединенные, можно сказать, породненные обожанием одних и тех же кумиров, поклонением одному и тому же спортивному знамени, одной и той же эмблеме! Мне ничего не остается, как только соблюдать тактичную сдержанность. Ради своего же блага. Пока я молчу, меня терпят, не задевают. Может быть, даже отдают должное моей немой стоической деликатности. Но стоит мне заикнуться о каких-либо достоинствах моих собственных любимцев, вполне, кстати, очевидных всему футбольному миру и вот даже во вчерашней газете воспетых, как шквал насмешек, совсем уж неделикатных, более всего меня касающихся, моей не очень-то выдающейся, по дворовым масштабам, личности, закрутит меня, приподымет и о землю шмякнет – не вылезай! Судьба мои осложнена и тем, что таких, как я, отступников во дворе – раз, два и обчелся. Если бы нас было чуть больше, мы, по крайней мере, не так бросались бы в глаза и, может быть, смогли бы образовать нечто вроде лояльной оппозиции господствующему во дворе вкусу. Но нас ничтожно мало, мы разрознены в своих симпатиях, к тому же некоторые из нас сохраняют их в глубокой тайне, предпочитая чисто внешне поддерживать общепринятые склонности.
Хотя, честно говоря, особого гнева среди товарищей наша ересь не вызывает. Она вызывает, как и подобает всякой ереси, более всего недоумение – в самом деле, неужели и вправду можно верить в чью-то иную звезду, кроме спартаковской, – на нас смотрят как на больных и обиженных богом, но терпят, как терпят в семье скрепя сердце неполноценного от рождения.
И все же однажды наступает пора нашей местной варфоломеевской ночи. То есть сначала еретиков решают обратить в истинную футбольную веру. Я узнаю об этом от Пента, и соседа по лестничной площадке Борьки – лучшего моего друга, с которым мы вместе тырили пустые бутылки у его пьяницы-отца, чтобы набрать деньжат на кино.
– Ты знаешь, – говорит Борька и при этом старается отвести глаза, – ты знаешь, – в голосе его появляется наигранная, на самого себя рассчитанная задушевная убежденность, – мы решили, что в нашем дворе все ребята теперь будут болеть только за «Спартак».
