Каждый раз, когда яростная эта погоня врывалась с улицы в наш обособленный мир, мы ощущали, как сотрясается до основания и без того чрезвычайно шаткая идиллия нашего детства, и опрометью мчались в переулок, захваченные азартом события, не выражая при этом четких симпатий ни к убегающему, ни к догоняющим. Это был привычный, хотя и не теряющий гибельного привкуса, спектакль уличной жизни, с которым мы познакомились гораздо раньше, чем со всеми прочими зрелищами. Включая и любимый футбол. Мы долго не знали его истинного, классического вида, он существовал для нас лишь в собственном нашем дворовом исполнении, которому мы, конечно, старались изо всех сил придать неведомые нам благородные черты. Например, однажды, когда несовершенство футбольных ворот, обозначенных почти что в манере условного театра (сегодняшнее, разумеется, соображение) двумя кирпичами, стало чревато ссорами, мы решили установить на своем полуасфальтовом, полуземляном поле подобие настоящих штанг. На эту конструктивную мысль нас натолкнул проходивший в то время текущий ремонт уличных фасадов. В ходе этого долгого мероприятия с ожесточением соскабливались с лица домов якобы пришедшие в ветхость некогда просторные и живописные балконы. Чугунные витиеватые стояки, на которые крепились решетки, и показались нам подходящими штангами. Мы врыли их в каменистую дворовую почву с энтузиазмом первостроителей какого-нибудь легендарного города. Поразительно, как возросла в своем осмысленном значении наша игра, как только цель наших стремлений – неприятельские ворота – обрела некую эскизную определенность. Уже верхняя перекладина рисовалась нашему воображению и пресловутая девятка, мечта всякого нападающего, то есть прямой заветный угол, образуемый ею и штангой, и казалось даже подчас, что в момент несомненного гола напрягается и затем, опадая, трепещет похожая на рыбацкую снасть сетка ворот. Кстати, и мяч, влетевший в сетку, бьется в ней, будто рыба. А как упоительно, совсем по-футбольному, хотя и колокольно отчасти, гудели наши штанги, когда попадал в них издали с ходу посланный мяч. Этот звон и поныне мистически отдается у меня в ушах!
Счастью вообще не суждено длиться, а наше дворовое было особенно недолговечно. К вечеру того же дня штанги были с корнем вырваны пашей дворовой общественностью, охваченной в этот момент не только гордостью по поводу восстановления законного порядка, но еще и мстительным злорадством. Общественность ненавидела наши игры. И то сказать, у нее были на то свои вполне понятные резоны. Футбол был сущим бедствием для жильцов первого и даже второго этажей. Почти каждый наш серьезный матч завершался скандальным звоном разбитого стекла, истерическим воплем хозяйки, перекрытым иногда сильными и образными выражениями хозяина, а также пронзительным криком «Атас!» – после которого полагалось, не раздумывая ни секунды, рвать когти куда глаза глядят – на улицу, где звенят трамваи и грохочут грузовики, в переулок, располагающий к побегу своей стремительной крутизной, или же в какое-нибудь полутемное парадное, тайны которого были досконально известны лишь нам одним.
Не менее пострадавших жильцов ненавидели футбол наши матери. Опять же по причинам сугубо материального свойства. От яростной толкотни на асфальте, от непрестанной беготни, от ударов пыром, «щечкой» и «шведкой» огнем горели ботинки – единственные у каждого из нас на данный период времени, купленные в результате строжайшей семейной экономии и умелого перераспределения средств. Рассчитанные с учетом многих обстоятельств на год всепогодной носки, они разлетались в пух и прах за один только весенний или осенний игровой сезон. Сначала подозрительно облупливались носки, затем отставала подметка, и в итоге еще недавно вполне приличный ботинок на кожемитовом ходу, с жестяными крючочками для шнурков позорно разевал пасть, будто и впрямь прося каши. Почему-то путем обычного сапожного ремонта устранить последствия футбольных сражений не удавалось, из отчаянного положения каждый выходил по-своему, наиболее умелые ухитрялись прикрутить отставшую подметку медной проволокой, а я однажды чуть ли не целую зиму прошлялся в ботинке, дырку в котором приходилось тщательно затыкать бумагой. Ни удивления, ни насмешек у окружающих это не вызывало: сплошная безотцовщина, мы находились на одном уровне материального достатка – вернее сказать, одинаково ниже этого уровня, и ни малейшей ущемленности по поводу неказистости своего вида не испытывали. Мы о ней просто не догадывались. То есть можно было, конечно, позавидовать коллекции марок, доставшейся приятелю от какого-нибудь дальнего родственника, пятая вода на киселе, или, скажем, самописке, отказанной ему подвыпившим материнским ухажером, – зависть эта относилась скорее к превратностям судьбы, счастливым и бескорыстным, нежели к осознанию соседского благосостояния и превосходства.
