Потом, завершивши достойно свой материнский долг, из дому выходила Рита, по традиции, которая тоже незаметно сложилась сама собой, мы вдвоем коротали вечер, пили чай, курили, разговаривали. Может быть, и не бог весть как умно, но серьезно. А я всегда любил, когда с женщинами можно было говорить всерьез. Не пробавляться шуточками, не ерничать, не выезжать на анекдотах, не плести сеть намеков, чем более изысканных, тем более тупых, не общаться в нынешнем понимании, которое подразумевает праздную взаимно-равнодушную болтовню, но именно разговаривать, только о том, что хоть однажды в жизни заставило тебя задуматься или пережить волнение. Одной лишь темы ни разу мы не коснулись, словно но тайному уговору, – личной жизни каждого из нас. А уж как располагала к этому природа – и вечера бывали по-июльски теплы, и стрекот стоял в кустах, и волна накатывала размеренно под самой горой. Меня, честно говоря, так и подмывало не раз дать понять о перенесенных в этих краях травмах и увечьях, к счастью, я вовремя прикусывал язык, памятуя о том, сколь неприличной может оказаться эта нежданная откровенность. Еще чаще осенял меня домысел о возможном и, кто знает, даже давно предполагаемом развитии наших отношений, и опять же совершенная сдержанность моей собеседницы, ее такая редкая для женщины непроницаемая скрытность обуздывали любой соблазн. Тем не менее ситуация складывалась двусмысленная. Хотя бы потому, что Рита – в этом я был уверен – и тут догадывалась о моих сомнениях и порывах. Поэтому, чтобы не потерять лица, приходилось откланиваться и уходить. Спускаясь с горки по шуршащему гравию, я всякий раз бывал доволен, что оказался на высоте нравственных устоев, не поддался искушению и потому – это важнее всего – не впал в новую зависимость. Хватит с меня и той, путы которой я наконец порвал, изрезав себе при этом лицо и руки.
В тот вечер все получилось иначе. Спустя минут двадцать после того, как заснула Катька, Рита вдруг поднялась и пошла в дом. «Подождите меня», – попросила она. И через некоторое время не то чтобы закутанная, а задрапированная, что ли, в кружевную легкую, однако, и на взгляд теплую шаль, появилась из темноты на пороге.
– Пойдите сюда, – поманила она меня.
Катька спала, потерявшись в слишком большой для нее постели, на железной кровати приютско-казарменного образца, столь знакомой мне по пионерским лагерям и больницам, правая ее ручонка обнимала резинового крокодила, служившего ей чем-то вроде талисмана от непредвиденных и пугающих встреч, судя по тому, что ресницы ее дрожали, а губы шевелились, эти самые встречи все же состоялись.
Я даже вздрогнул от нежности, разлившейся у меня в груди, заполонившей меня своим расслабляющим теплом.
В не меньшей степени, чем Катька, и Рита оказалась ее предметом, каким чудом чистота ребенка воплотилась в материнскую притягательность – впервые мне совершенно осознанно захотелось обнять ее и почувствовать щекой прохладу ее щеки. Так непосредственно я все это себе вообразил, так явственно предощутил горьковатую душистую негу ее тела, что на всякий случай отступил шага на два поближе к двери.
– Ну теперь нарочно не добудишься до утра, – произнесла Рига особым своим домашним шепотом, от которого у меня перехватило дух, – можем прогуляться немного.
Мы вышли из сада и, обойдя дом, по откосу спустились на берег. Темно было, хоть глаз выколи, только впереди светились огни спасательной станции и белела глухая ее степа. Пахло водорослями. Равномерно и гулко шлепалась о берег волна. В каком-то странном возбуждении, будто школьники, убежавшие с уроков перед самым носом учителя, дошли мы до набережной и там спустились на пляж. Во тьме он преобразился: и навес, и узкие скамейки, и даже детские кособокие грибки обрели неясные романтические черты, представлялись, например, какими-нибудь надпалубными надстройками. Налетавший с моря ветер освежал лицо, тревожил сердце, пробуждал желание жить – острое и жадное желание, как в юности. Издали доносился смех, гитарные аккорды и переборы, светлые призрачные тени мелькали у самого прибоя, совершалось, надо думать, привычное для уединенных здешних мест ритуальное ночное купание.
Рита сбросила босоножки и, подобрав подол, по колено вступила в шипящую пену отступившей волны. Она пошла вдоль берега, склонив голову, будто искала невесть что в мыльной прибойной воде. Шаль соскользнула с одного ее плеча и повисла, едва не намокнув, похожая кружевной своей структурой на все ту же стекающую морскую пену.
Потом Рита вернулась и села на узкую пляжную скамью, прислонившись к столбу навеса и обхватив колени руками. Я догадался, что ступни у нее замерзли. Я взял их в руки и во второй раз за сегодняшний вечер едва не задохнулся от нежности, так трогательно малы они оказались, каждая умещалась в моей ладони, так пронзительно, беззащитно холодны, так изящно устроены на ощупь, словно какое-то прихотливое изделие народного мастера.
– Вы часто сидели здесь вот так?.. – спросила Рита будто бы в насмешку, но на самом деле серьезно и даже с еле-еле угадываемым опасением.
